— Вашу жену долго убеждали, что она больна, — тихо сказала Алина. — Нервна. Истерична. Склонна к припадкам. Очень удобно, если хочешь, чтобы никто не задавал лишних вопросов, когда ей становится всё хуже.

Он не перебивал.

— Её могли травить понемногу. Дозами. Достаточными, чтобы вызывать слабость, спутанность, перепады настроения, но не смерть сразу. А когда этого оказалось мало — решили ускорить.

Молчание затянулось.

Ветер ударил в окно. За стеклом, в чёрной ночи, что-то вспыхнуло багровым — то ли далёкие огни, то ли отсвет драконьего пламени на башнях.

— Откуда вы это знаете? — спросил он наконец.

Алина медленно подняла на него взгляд.

— Потому что я больше не собираюсь умирать тихо.

Не ответ. Уклонение.

Он это понял. Но, к её удивлению, не стал давить.

Вместо этого подошёл ближе ещё на полшага. Настолько, что она различила тонкий шрам у его виска и усталость, спрятанную глубоко, очень глубоко под железной выправкой. Не смягчившую его, нет. Просто сделавшую живым.

— Послушайте меня внимательно, Аделаида, — произнёс он тихо. — С этой минуты вы не пьёте и не едите ничего, чего не видел мой человек. Из своих покоев одна не выходите. Без охраны — ни шага. Любая служанка, любой лекарь, любая записка — сначала через меня.

Приказ.

Жёсткий. Безапелляционный.

И всё же в нём была защита.

Алина почувствовала, как внутри поднимается мгновенный, почти детский протест. Никто не имеет права распоряжаться ею. Никогда больше. Не после всего, что было в её прежней жизни, в сутках по тридцать часов, в решениях, от которых зависело чужое сердце, чужой мозг, чужая жизнь.

Но здесь была другая реальность. И мужчина, который мог либо стать щитом, либо самой большой опасностью.

— Вы не думаете, что это прозвучало как арест? — спросила она.

— Думайте об этом как о сохранении ценного имущества.

Алина вскинула брови.

— Вы только что назвали меня имуществом?

— Нет. — Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на шее, вернулся к глазам. — Я назвал ценным.

И вот это было хуже.

Гораздо хуже.

Потому что сказано без флирта. Без игры. Как констатация нового факта, который ему самому не особенно нравился.

Она отвела взгляд первой. Совсем ненадолго. Но этого хватило, чтобы ощутить собственное раздражение на себя.

Соберись.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда у меня тоже будут условия.

Кажется, он снова удивился.

— Вот как.

— Мне нужны чистая вода. Много. Чистое полотно. Мыло. Отдельный стол. И никто не будет трогать тот флакон, пока я его не осмотрю ещё раз при свете дня.

— Зачем вам стол?

— Потому что, милорд генерал, если в вашем доме травят людей под видом лечения, вам нужен кто-то, кто хотя бы понимает разницу между лекарством и ядом.

Он молчал.

Потом медленно кивнул.

— Вам всё принесут.

Алина выдохнула незаметно. Маленькая победа, но победа.

— И ещё, — добавила она.

— Вы весьма быстро осваиваетесь на грани моего терпения.

— Уберите из моих комнат всех, кому я не доверяю.

— Кого именно?

Она перевела взгляд на дверь, за которой недавно исчезла Бригитта.

— Пока — всех.

На этот раз он смотрел на неё почти откровенно, без привычной ледяной скуки. Взгляд хищника, увидевшего не добычу, но что-то неожиданно любопытное.

— Вы правда изменились, — тихо произнёс он.

— Возможно, вам стоит к этому привыкнуть.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. И в эту секунду, совершенно не к месту, Алина поняла, что этот мужчина был бы чудовищно красив, если бы не выглядел так, будто умеет отдавать приказы и убивать с одинаковым спокойствием.

Или именно поэтому.

Она тут же мысленно одёрнула себя.

Он развернулся к двери, но на пороге всё же остановился.

Не обернулся сразу. Будто решал, стоит ли говорить то, что собирался.

— До рассвета у ваших дверей будет стоять охрана, — сказал он. — Если что-то вспомните, зовите.

Почти забота.

Почти.

— Милорд, — окликнула она раньше, чем он ушёл.

Он обернулся.

— Как вас зовут?

Вопрос вырвался сам. Глупый, нелепый — она уже знала, что он генерал Вэрн. Но ей вдруг остро не захотелось продолжать видеть в нём только титул, угрозу и золотые глаза.

Несколько секунд он смотрел на неё молча.

— Рейнар, — ответил наконец.

И ушёл.

Дверь закрылась.

Тишина навалилась сразу, тяжёлая, вязкая. Алина медленно опустилась в кресло. Колени наконец позволили себе задрожать в полную силу. Ладони были ледяными. Сердце всё ещё колотилось слишком быстро.

Рейнар.

Генерал. Дракон. Мужчина, который не скорбел о жене, но и не позволил её добить.

Мужчина, которого прежняя Аделаида, судя по остаткам памяти, боялась до дрожи — и всё же ждала каждого его шага за дверью.

Алина закрыла лицо руками и сидела так несколько долгих вдохов.

Потом заставила себя подняться.

Страх страхом, а действовать нужно было сейчас.

Она подошла к окну. За стеклом чернели башни крепости, уходящие в ночь. Где-то внизу мерцали огни. Двор был огромным, окружённым каменными стенами. Не дом. Крепость. Военный замок. В таком месте слухи бегут быстрее слуг, а тайны гниют дольше трупов.

На стекле отразилось её новое лицо.

Аделаида Вэрн.

Мёртвая жена, которой почему-то не дали умереть как следует.

Алина медленно разжала пальцы и вернулась к креслу, возле которого заметила белый клочок ткани. Наклонилась, подняла.

Не просто ткань. Кусочек мужского батиста или дорогого платка. На краю — вышивка. Тёмная нить, почти чёрная. Половина герба или монограммы, оборванная так, что сохранилась лишь одна буква.

«Р».

Она нахмурилась.

Рейнар?

Или кто-то ещё.

Ткань пахла странно. Не духами. Не вином. Едва заметным дымом и чем-то терпким, смолистым.

Не из этой комнаты.

Не из женских вещей.

А значит, кто-то был здесь до того, как её нашли. Мужчина. Или человек, носивший мужские аксессуары. И ушёл в спешке.

Алина сжала клочок в пальцах.

В дверь тихо постучали.

Она мгновенно выпрямилась.

— Кто?

— Это я, миледи, — раздался женский голос из-за двери. Не Бригитта. Моложе. Тише. — Мне велено принести вам воду и полотна.

Алина посмотрела на синий флакон, на разбитое стекло, на мокрый пол, потом — на зажатую в ладони улику.

На горле всё ещё саднило. В груди жило понимание, от которого становилось холоднее любой воды.

Прежнюю жену генерала не считали нужным беречь.

Её — уже пытались убить.

И, судя по тому, как быстро одна служанка захотела умереть, а лекарь — сбежать, это была только первая нитка в узле, который опутал весь дом.

Алина перевела взгляд на дверь и спокойно сказала:

— Входи. Но учти: теперь я смотрю внимательно.

Пламя в камине дрогнуло, будто дом услышал её слова.

И впервые за эту ночь ей показалось, что в тишине старой крепости кто-то насторожился в ответ.

Девушка вошла боком, будто боялась задеть воздух в комнате и быть за это наказанной.

На ней было простое тёмно-серое платье без кружев, передник, туго стянутый на талии, и белый чепчик, из-под которого выбились рыжеватые пряди. В руках она держала тяжёлый таз, кувшин, стопку полотенец и кусок желтоватого мыла на деревянной подставке. Глаза у неё были опущены, движения — слишком осторожны для обычной служанки и слишком собранны для той, кто пришёл подливать воду.

Не болтушка. И не дура.

Алина задержала взгляд на её руках. Пальцы красные от работы, ногти коротко обрезаны, на запястье — старый ожог, заживший неровным светлым пятном. Такие не крадутся ради интриг. Такие таскают дрова, моют полы и знают цену чистой ткани.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Девушка поставила таз на столик и только потом подняла глаза.