Этого хватило.

Пока.

Рейнар перевёл взгляд на капитана:

— Подготовить ответ. Черновик — через четверть часа. Без соплей. Только факты, контроль и имена.

— Да, милорд.

Тарр ушёл быстро.

Они остались вдвоём.

Опять.

Проклятье.

Кажется, весь дом сегодня сговорился оставлять их на опасном расстоянии.

Алина сидела. Рейнар стоял напротив. Между ними — стол, шкатулка, письмо из столицы, список ядов и слишком многое невысказанное.

Он подошёл ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы она снова слишком ясно ощущала его жар, его усталость, его плечо под рубахой и тот тонкий мужской запах после тяжёлой ночи, который почему-то бил не хуже признаний.

— Вы сказали “не советую”, — напомнила она тихо. — Насчёт большего.

— Да.

— А если это большее теперь уже не про нас, а про политику?

Он чуть склонил голову.

— Тогда это даже опаснее.

— Почему?

В его лице дрогнуло что-то тёмное.

Очень быстро.

Слишком быстро, чтобы сделать вид, будто ей показалось.

— Потому что личное предательство переживают хуже, когда сначала вплели в него чувства, — сказал Рейнар.

Вот.

Вот где болит.

Не Селина. Не Аделаида. Не только дом и заговор.

Личное предательство.

Значит, в его прошлом уже было это. Или он боится этого сейчас слишком всерьёз для человека, которому всё равно.

Алина медленно выдохнула.

— Я вас ещё не предавала.

— Я знаю.

— Тогда перестаньте смотреть так, будто уже готовитесь.

Он помолчал.

Потом сказал:

— А вы перестаньте говорить так, будто уже знаете, что однажды придётся.

Сказано было негромко.

Но легло между ними так тяжело, будто это и есть настоящая цена доверия. Не полная правда. Не союз. Не общая работа.

Постоянное ожидание, что один из них всё же сорвётся в ту бездну, которая уже слишком близко.

Алина хотела ответить. Правда хотела.

Но усталость всё-таки ударила сильнее.

Голова качнулась. Совсем чуть-чуть.

И этого хватило.

Рейнар шагнул вперёд мгновенно и поймал её за плечи прежде, чем она успела разозлиться на собственное тело.

Пальцы — крепкие. Тёплые. Слишком правильные.

Её лоб почти коснулся его груди.

Проклятье.

Слишком близко.

Она уже собиралась отстраниться, когда услышала под его сердцем глухой, слишком быстрый удар.

Не её.

Его.

Он тоже устал.

Тоже на грани.

И всё же держит её.

Опасно.

Очень.

Алина подняла голову.

Их лица оказались слишком рядом.

Ближе, чем за все предыдущие споры, перевязки, угрозы и ночи.

В его глазах было то же, что и у неё самой — усталость, злость, напряжение. И ещё что-то, чему оба слишком долго не давали имени.

— Отпустите, — сказала она тихо.

— Вы стоите?

— Уже почти.

— Лжёте.

— А вы пользуетесь моментом.

Уголок его рта дрогнул.

— Возможно.

Это прозвучало так неожиданно честно, что у неё внутри всё сжалось ещё сильнее.

Он отпустил не сразу.

Медленно.

Как будто тоже заметил, что руки не хотят уходить так быстро, как следовало бы.

И именно в этот момент в дверь снова постучали.

Не Тарр.

Слишком мягко.

Мира заглянула внутрь, бледная, встревоженная, с конвертом в руке.

— Миледи… простите. Это принёс тот же столичный гонец. Сказал — забыли вложение. Только лично вам.

Алина протянула руку.

Взяла конверт.

Плотная бумага. Без герба. Только её имя — “Аделаиде Вэрн” — чужой резкой рукой.

Рейнар уже стоял рядом.

Слишком рядом.

Она вскрыла край ногтем.

Внутри оказался не официальный лист.

Совсем маленькая записка.

Всего две строки.

“В столице уже знают, что настоящая жена генерала умерла раньше.

Не дай ему узнать, кто пришёл вместо неё.”

“В столице уже знают, что настоящая жена генерала умерла раньше.

Не дай ему узнать, кто пришёл вместо неё.”

На один короткий миг мир просто исчез.

Не рухнул. Не поплыл.

Схлопнулся до двух строчек на дешёвой бумаге.

Алина не почувствовала ни пальцев, сжимающих край записки, ни стула под собой, ни усталости, которая ещё секунду назад ломала спину и виски. Только холод. Чистый, сухой, как снег в мёртвом поле.

Столица знает.

Не “подозревает”.

Не “шепчется”.

Знает.

Или хочет, чтобы она в это поверила.

Что хуже — она не понимала.

Рейнар стоял слишком близко. Так близко, что при желании мог бы просто протянуть руку и забрать записку из её пальцев. И, кажется, именно это спасло её от ошибки: паника не любила свидетелей. При них она обычно пряталась глубже и становилась злее.

— Что там? — спросил он.

Голос был ровным.

Слишком.

Опасно.

Алина подняла глаза.

Он смотрел прямо на неё. Взгляд внимательный, тяжёлый. Не подозрительный ещё — хуже. Настоящий. Уже привыкший читать её лицо внимательнее, чем ему следовало бы.

Проклятье.

Нельзя.

Не сейчас.

Она сложила записку пополам одним быстрым движением.

— Грязная попытка меня напугать, — сказала спокойно. Почти.

Рейнар протянул руку:

— Дайте.

Вот это “дайте” и было самым страшным.

Не приказ. Не требование хозяина дома.

Привычка человека, который уже считает естественным, что самые опасные бумаги оказываются у него в ладони.

Алина медленно поднялась.

Ноги, разумеется, тут же напомнили о себе тяжёлой, подлой слабостью. Но записку она не отдала.

— Там нет ничего нового, — сказала она. — Только очередная анонимная дрянь про меня.

Его взгляд не изменился.

Совсем.

— Вы лжёте хуже, когда устали.

Слишком точно.

Как всегда.

Мира у двери застыла так, будто только сейчас поняла, что принесла не просто письмо, а новый нож между двумя людьми, которые и без того стояли на опасной глубине.

Алина перевела взгляд на девушку:

— Оставь нас.

Мира кивнула мгновенно и исчезла за дверью.

Очень правильно.

Рейнар всё ещё ждал.

Рука не дрогнула. Взгляд не ушёл.

— Аделаида.

Она ненавидела, как её ударило этим именем.

Не титулом. Не холодным “леди Вэрн”.

Именем. Низко. Почти без нажима. Но именно так, что спрятаться за язвительностью стало труднее.

— Там не про вас, — сказала Алина.

И поняла, что ошиблась, как только слова вышли наружу.

Потому что в его лице едва заметно дрогнуло именно то, что у Рейнара выдавало самое опасное состояние: не ярость. Упорство.

— Тогда тем более дайте, — тихо произнёс он.

Она не двинулась.

Записка жгла пальцы.

Скажи.

Не говори.

Если покажешь — запустишь то, к чему сама не готова. Если скроешь — солжёшь именно в тот момент, когда между вами и без того трещит слишком много.

Цена доверия, мелькнуло у неё в голове.

Вот она.

Не большая высокая правда о другом мире.

Не красивое признание.

Мелкая, гадкая, страшная бумажка, которую можно либо отдать, либо спрятать.

И всё.

— Я не могу, — сказала Алина.

Не “не хочу”.

Не “не сейчас”.

Не могу.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то почти нечитаемое. Не обида. Не злость. Скорее очень тихое подтверждение худшего из своих ожиданий.

Он медленно опустил руку.

— Понятно.

Вот это было хуже всего.

Потому что прозвучало не как конец спора.

Как сделанная внутри пометка.

Алина почувствовала, как под ложечкой стягивается холодный узел.

— Нет, — сказала она резко. — Вам как раз ничего не понятно.

Он молчал.

Только смотрел. И от этого приходилось говорить дальше — уже не для победы, не для красивой защиты. Почти против воли.