— Для этого зала — нет.

И именно в этот момент к ним подошёл муж леди Вейр.

Склонил голову сначала Рейнару, потом Алине — глубже.

Очень заметно глубже.

— Миледи Вэрн, — произнёс он. — Моя семья в долгу перед вами. Если вам понадобится свидетельство, слово или поддержка — вы её получите.

Вот оно.

Не придворная вежливость.

Не “спасибо за вечер”.

Поддержка.

Публичная.

От северного дома.

Хельма в дальнем конце зала услышала это тоже. И взгляд у неё стал совсем нехорошим.

Очень хорошо.

Алина ответила спокойно:

— Мне понадобится только одно. Пусть в следующий раз вашу жену не кормят тем, от чего она задыхается.

Он мрачно кивнул.

— Это мы выясним.

Когда он отошёл, Рейнар очень тихо произнёс:

— Вы только что получили больше, чем могли бы добиться тремя неделями светских улыбок.

— Не люблю длинные пути.

— Я заметил.

Она повернулась к нему.

— Тогда, может быть, вы объясните мне, зачем Хельма так хотела видеть меня именно сегодня?

Он посмотрел в зал. На Селину. На Хельму. На женщин, снова начинающих шептаться уже совсем другим шёпотом.

— Затем, — сказал Рейнар, — что в этом доме слишком давно привыкли считать вас слабым местом. А сегодня оказалось, что вы им не являетесь.

Алина почувствовала, как по спине проходит холодок.

Не от слов.

От того, как он их сказал.

Без снисхождения.

Без насмешки.

Как признание.

Опасно.

Очень.

— И что теперь? — спросила она.

Он ответил не сразу.

Смотрел на Хельму, которая как раз что-то резко говорила служанке с подносом сладкого.

Потом — на Селину, чьё лицо снова стало безупречно спокойным.

Потом снова на Алину.

— Теперь, — тихо сказал Рейнар, — они попробуют ударить больнее.

И именно в этот момент одна из служанок, убиравших разбитый бокал леди Вейр, вдруг вскрикнула.

Все обернулись.

На серебряном подносе, среди осколков и крошек орехового пирожного, лежал маленький свёрнутый кусок бумаги.

А на нём, чётким женским почерком, было написано только одно:

Следующей задохнётся жена генерала.

Записка была крошечной.

Но в ней вдруг стало тесно всему залу.

Следующей задохнётся жена генерала.

Служанка, державшая поднос, побелела так резко, будто именно её сейчас вытолкнули на край пропасти. Осколки в серебре дрогнули. Крошки орехового пирожного рассыпались по полированному металлу, как грязные звёзды.

Алина не сразу поняла, что перестала дышать.

Не из страха.

Из ярости.

Слишком нагло. Слишком близко. Слишком по-хозяйски для чужой руки.

Не угроза из темноты.

Записка, оставленная в зале, полном знати, слуг и света, прямо под носом у хозяина крепости.

Кто-то не просто хотел напугать.

Кто-то показывал, что может дотянуться до неё в любой комнате этого дома.

Рейнар забрал записку первым.

Не вырвал — взял. Спокойно. Очень спокойно. И именно от этого по спине пробежал холодок. Потому что Алина уже знала: когда он становился таким тихим, рядом лучше не оказываться никому, кто дорожил своей шеей.

— Никто не выходит из зала, — произнёс он.

Музыканты у дальней стены застыли так, будто их самих превратили в мебель.

Гости переглянулись. Кто-то тихо ахнул. Муж леди Вейр, всё ещё бледный после приступа жены, резко повернул голову к двери. Хельма Равенскар стояла неподвижно, как резная фигура на носу корабля, и только пальцы на веере сжались сильнее.

Селина не шелохнулась вовсе.

Вот это Алина отметила сразу.

Ни шаг назад. Ни лишнего вдоха. Ни даже той приличной волны возмущения, которую полагается изобразить благородной даме при публичной угрозе в доме, где она гостит.

Только внимательный, слишком холодный взгляд.

На записку.

Потом — на Алину.

Потом — на Рейнара.

Очень нехорошо.

— Милорд, — заговорила Хельма с той собранной сухостью, которая обычно означает “я сейчас попробую вернуть себе комнату одним тоном”, — быть может, не стоит тревожить гостей из-за мерзкой выходки какого-то писаря или пьяного слуги?

— Быть может, — тихо сказал Рейнар, не глядя на неё, — вам не стоит говорить мне, из-за чего тревожить мой дом.

Тишина в малой гостиной мгновенно стала плотнее.

Хельма склонила голову.

Совсем чуть-чуть.

Не покорность. Учёт удара.

Селина наконец двинулась. Подошла ближе к столику с разбитым бокалом, осторожно обошла осколки и остановилась на расстоянии двух шагов от Алины.

Слишком близко, чтобы это было случайным.

— Вас пугают записки, леди Вэрн? — спросила она тихо. — Или больше то, что кто-то знает, как именно вас пугать?

Вот так.

Не “кто посмел”. Не “какой ужас”.

Сразу в рану.

Алина медленно повернула голову.

— А вас, леди Арден, удивляет, что меня пытаются душить в этом доме? Или вы уже привыкли к его способам гостеприимства?

У Селины дрогнули ресницы.

Только они.

— Вы очень любите превращать любое происшествие в сцену.

— А вы очень любите смотреть, как другие в ней задыхаются.

Вот теперь между ними повисло нечто уже слишком явное для постороннего глаза.

Хельма увидела.

Рейнар, конечно, тоже.

И весь зал, полный людей, привыкших чуять скандал раньше, чем его называют вслух, почуял тоже.

Одна из дам за спиной Хельмы — сухая, с жемчугом в волосах, — наклонилась к соседке и шепнула недостаточно тихо:

— Все же знают, что хозяйкой здесь должна была стать другая.

Сказано было почти под веер.

Но Алина услышала.

И Селина услышала тоже.

Очень интересно.

Потому что вместо возмущения у неё в лице мелькнуло то, чего Алина и ждала: не смущение. Привычка.

Значит, слух этот не нов.

Не просто злые языки.

Старая, укоренившаяся в доме версия будущего.

Рейнар медленно поднял голову.

— Кто это сказал?

Никто не ответил.

Конечно.

Потому что в залах, где люди слишком любят сплетни, никто никогда не готов быть первым, кого за них схватят.

Хельма вмешалась мгновенно:

— Милорд, дамы взволнованы. Леди Вейр едва не умерла, теперь ещё и нелепая угроза. При такой атмосфере неудивительно, что язык начинает бежать впереди благоразумия.

— Нет, — сказала Алина спокойно. — Удивительно здесь как раз другое. Что в этом доме слишком многие говорят о будущем хозяйстве так, будто вопрос давно решён.

В этот раз зал ответил не ахом.

Шорохом.

Низким. Почти вкусным. Тем самым, который бывает, когда сказанное вслух уже нельзя зашить обратно.

Селина первой позволила себе улыбнуться.

Очень тонко.

Очень холодно.

— Вы хотите спросить прямо? — произнесла она, глядя Алине в глаза. — Или вам привычнее говорить намёками?

Алина сделала шаг к ней.

Один.

Небольшой.

Но достаточный, чтобы шёлк их платьев почти коснулся воздуха между ними.

— Я хочу понять, — сказала она тихо, — почему в этом доме слишком многие смотрят на вас так, будто вы уже стоите на моём месте.

Селина не отвела взгляд.

И не покраснела.

Хуже.

Она выглядела так, будто ждала именно этого вопроса слишком долго.

— Потому что, — ответила она так же тихо, — некоторые места люди занимают кольцом. А некоторые — задолго до него.

Вот оно.

Прямо.

Без пудры.

За их спинами кто-то резко втянул воздух.

Хельма закрыла веер.

Рейнар шагнул вперёд.

Не быстро.

Но зал всё равно раздался, словно волна.

— Достаточно, — сказал он.

И на этот раз это уже звучало не светским замечанием.

Приказом, после которого обычно начинают молчать даже те, кто ещё секунду назад считал себя бессмертным.

Селина медленно повернула к нему голову.