— Ничего.

— Ложь.

— Хорошо. — Он медленно прошёл внутрь. — Я пытаюсь понять, как вы успели превратить чулан в сердце крыла.

В кабинете стало тише.

Не мёртво.

Но ощутимо.

Даже дети у стены перестали шуршать.

Алина подняла глаза.

— Сердце, милорд, вообще-то есть у людей, а не у крыльев.

— Сомнительная новость для этой крепости.

Уголок её рта дрогнул.

Против воли.

Очень не кстати.

Она закончила перевязку девчонке, велела ей не мочить руку и только потом выпрямилась.

— Вы что-то узнали?

Рейнар коротко кивнул.

— По довольствию семей пропавших. Бумаги тормозили не в интендантском дворе.

— А где?

— В северной канцелярии хозяйства. Под подписью Хельмы Равенскар.

Тишина стала холодной.

Рада, сидевшая у стены с детьми, побледнела так сильно, что даже губы побелели.

Вот оно.

Не просто слова.

Не просто “дом не любит, когда ломают порядок”.

Конкретная рука.

— Значит, она не только знала, кого в доме удобно забывать, — тихо сказала Алина. — Она на этом стояла.

— Да.

Рейнар смотрел только на неё.

И в этом взгляде была уже не просто поддержка. Что-то опаснее. Признание того, что теперь они действительно по одну сторону.

Не любовники. Не супруги в красивом смысле. Не союзники по нежности.

Скорее два человека, которые слишком глубоко влезли в одну и ту же гниль и теперь уже не могут выбраться поодиночке.

Очень опасная близость.

— Тогда, — сказала Алина, — с этого вечера у меня будут бесплатные часы приёма для женщин и детей. Из крепости и предместья. По два дня в неделю. Отдельно от солдат.

Освин у стола замер.

Тарр медленно повернул голову.

Мира широко раскрыла глаза.

Рейнар не шелохнулся.

— Вы не просите, — тихо заметил он.

— Нет. Я ставлю перед фактом.

— Смело.

— Практично. Иначе они так и будут приходить украдкой, пока кто-нибудь снова не решит, что это слишком шумно.

Он молчал.

Алина выдержала взгляд.

— Мне нужна лавка у входа. Ещё два таза. Ширма. Запись по дням. Чистая вода отдельно для детей. И женщина у двери, не солдат, иначе половина матерей так и останется в коридоре.

— Уже выбрали, кто это будет?

— Ивона. Или старшая прачка Грета, если Ивона не занята на книгах.

Рейнар очень медленно кивнул.

— Будет.

В кабинете кто-то тихо выдохнул.

Не от страха.

От облегчения.

Потому что слышали все.

Бесплатный приём.

Не милость разовая.

Право прийти.

Право быть осмотренной, не упав в ноги.

Право привести ребёнка не тайком.

И именно в эту секунду Алина поняла: вот она, первая искренняя поддержка, о которой даже не просила.

Не любовь дома.

Не дружба.

Просто люди, которые вдруг поняли, что она им нужна, и поэтому будут за неё держаться.

Иногда этого более чем достаточно.

— Спасибо, милорд, — сказала она.

Совсем тихо.

Редко.

Он заметил.

Конечно.

И в золотых глазах на миг вспыхнуло что-то тёплое и очень опасное.

— Не привыкайте, — ответил он так же тихо.

— К чему? К порядочным поступкам?

— К тому, что я говорю вам “да” так быстро.

— Боюсь, это уже случилось.

На этот раз он всё-таки усмехнулся.

Коротко. Тёмно. Почти хищно.

И от этой усмешки воздух в бывшей кладовке снова стал теснее.

Плохо.

Очень плохо.

Потому что рядом с ним она всё чаще забывала, что именно должно злить больше: его характер или то, как легко он начинает вписываться в её новый мир.

Он развернулся к двери, но у порога остановился.

— Аделаида.

— Что ещё?

— С этого часа у входа в ваше крыло будет сидеть старуха из предместья. Та, что пришла “посмотреть на миледи, что не боится гноя”.

Алина моргнула.

— Зачем?

— Потому что она уже отогнала двоих любопытных мальчишек и одну слишком разговорчивую служанку, пока вы занимались ребёнком. И делает это лучше половины стражи.

В кабинете прошёлся сдержанный смешок.

Даже Мира спрятала улыбку.

Алина медленно качнула головой.

— Вот, значит, как набирается моя первая охрана.

— У вас странные методы вербовки.

— У меня просто нормальные пациенты.

— Сомнительное утверждение.

— А у вас сомнительная температура, милорд. Вы перевязку менять когда собираетесь?

Он посмотрел на неё через плечо.

Слишком спокойно.

Слишком прямо.

— Когда врач освободится.

И ушёл.

Алина только тогда поняла, что половина кабинета смотрит уже не на дверь, а на неё.

Проклятье.

— Следующая, — сухо сказала она. — И если кто-то сейчас начнёт улыбаться, я найду ему лишнюю работу.

Но улыбки всё равно остались.

Тихие. Настоящие. Без страха.

И именно это почему-то грело сильнее камина.

К вечеру кабинет уже не напоминал ни кладовку, ни насмешку.

Он пах горячей водой, мылом, вином, лихорадкой, детским потом, свежим льном и той особой надеждой, которая всегда приходит слишком тихо, чтобы сразу заметить её, но слишком упрямо, чтобы потом выгнать. За дверью то и дело шаркали ноги, шептались женщины, кашляли дети, ругались вполголоса солдаты. На подоконнике остужался очередной кувшин. У стены стояли два ящика вместо скамьи. На крюке у двери висел серый платок старухи из предместья — теперь она действительно сидела у входа, как злая древняя ворона, и с необычайным удовольствием отгоняла всех, кто лез без очереди.

Алина устала так, что плечи ныло уже не меньше, чем у её драгоценного генерала.

Но усталость была правильной.

Не той, от которой человек разваливается внутри. А той, в которой есть смысл.

Она закончила перевязывать ладонь молодому солдату и только потянулась за чистым полотном, когда услышала знакомое шипение.

Не чайник.

Не кипящая вода.

Голос.

— Не давайте себя морочить, — донеслось из коридора сухо, раздражённо, достаточно громко, чтобы услышали все. — У дам бывают причуды. Сегодня ей нравится играть в лекаря, завтра — в святую. А раны и горячку этим не лечат.

Освин.

Алина медленно выпрямилась.

Мира у стола застыла. Старая женщина у двери цыкнула, как сердитая птица. За порогом кто-то неловко кашлянул. Шёпот в очереди мгновенно притих, как всегда бывает, когда люди чувствуют приближение скандала.

Вот и началось.

Не рано.

Даже поздно.

Она знала, что это придёт. Слишком быстро росла очередь. Слишком легко люди начали выбирать её. Слишком очевидно таял старый порядок, в котором можно было велеть ждать до обеда, прикрывать грязный лён рассуждениями о военных условиях и смотреть на женщин с детьми как на надоедливый довесок к крепости.

Освин вошёл сам.

Без поклона, который раньше выдавливал из себя при Рейнаре. Без услужливой дрожи. Лицо бледное, с серыми тенями у рта. На подбородке дёрнулся мускул — верный признак человека, который уже давно спорит сам с собой и наконец выбрал плохую сторону.

В руках он держал деревянный ящичек с пузырьками и инструментами.

Слишком демонстративно.

— Миледи, — сказал он. — Раз уж вы взяли на себя труд лечить всех подряд, я счёл нужным принести настоящие лекарские средства. А то, боюсь, одним кипятком и вашим… вдохновением дело не ограничится.

По очереди прокатился тревожный вздох.

Алина опустила полотенце на стол.

— Как мило. Вы решили помочь?

— Решил не дать вам угробить половину гарнизона и всех женщин из предместья заодно.

Мира тихо ахнула.

Старая женщина у двери выпрямилась.

Алина смотрела на Освина спокойно. Даже слишком спокойно. Это всегда пугало людей больше, чем вспышка.

— Выберите тон поумнее, — сказала она. — Или я решу, что вы от зависти начали терять остатки профессиональной речи.

Освин усмехнулся. Нехорошо. Почти с облегчением — будто ждал, когда она даст повод развернуться шире.