— Нет.

— Да.

— Аделаида.

— Не смейте говорить со мной так, будто я истеричная жена, которую нужно успокоить и уложить спать!

Вот.

Сказано.

И комната снова стала слишком тесной.

Рейнар смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом вдруг сказал:

— Если бы я говорил с вами как с истеричной женой, вы бы уже были под замком.

Холодок прошёл по позвоночнику.

Не от угрозы.

От того, как спокойно он это произнёс.

Не похвастался силой. Просто обозначил границу возможного.

А Алина, что хуже всего, поверила: да, мог бы. И не сделал.

Проклятье.

— Тогда считайте, что я впечатлена вашим самоконтролем, — сказала она.

— Считайте, что я сегодня почти исчерпал его запас.

Тарр кашлянул, очень уместно возвращая воздух в комнату.

— Милорд. По следу уже пошли. Мальчишку, скорее всего, возьмут у южного стока.

— Возьмут, — коротко сказал Рейнар, не сводя глаз с Алины. — И приведут сюда. Живым.

Сюда.

Не в подвал. Не в караульную.

Сюда, где она всё увидит сама.

Это было уступкой.

Маленькой. Но реальной.

Алина выдохнула медленнее.

— И я допрашиваю его первой.

— Вместе со мной.

— Если не будете перебивать и душить всех взглядом раньше, чем я задам вопрос.

— Не обещаю.

Леди Эстор, всё ещё стоявшая у окна, вдруг тихо сказала:

— Если позволите, милорд, я подтвержу вашим людям у ворот: сегодня леди Вэрн спасла мою дочь. И после этого на неё тут же бросили дымовую колбу. Пусть вся крепость услышит правильную версию первой.

Вот это было хорошо.

Очень.

Рейнар коротко кивнул:

— Сделайте.

Женщина посмотрела на Алину.

— И ещё я скажу, что если кто-то назовёт её помехой этому дому, он сначала будет иметь дело со мной.

Сильный ход.

Неожиданный.

Алина почувствовала укол благодарности — тёплый, живой и крайне неудобный.

— Благодарю, — сказала она.

— Не за что. Вы вернули мне ребёнка.

Леди Эстор вышла, унося с собой запах дорожного холода и новый, очень нужный союз.

В комнате остались только они, Тарр и слишком много невысказанного.

— Тарр, — сказал Рейнар, — выводите людей. И пусть принесут сюда чистый воздух. Окно распахнуть, шторы снять. Колбу — ко мне.

Когда капитан ушёл, Алина поняла, что устала уже так глубоко, что злость держит её почти одна.

Плохое время для приказов мужа.

Очень.

— Вы не можете просто сказать “запрещаю” и ожидать, что я покорно кивну, — тихо сказала она.

— Уже вижу.

— Тогда зачем пытаться?

Он подошёл к окну, сам распахнул створки шире, впуская холодный воздух. Дым окончательно пополз наружу.

Потом обернулся.

— Потому что, — произнёс он спокойно, — после этой колбы я увидел достаточно.

— Чего именно?

— Как близко они подобрались. — Его взгляд скользнул по её лицу, шее, руке, всё ещё державшейся напряжённо у бока. — И как быстро вы упрётесь снова, даже если следующий удар будет ножом, а не дымом.

Она молчала.

Потому что это тоже было правдой.

Проклятой.

Ненужной.

Но правдой.

— Я не умею сидеть и ждать, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Для меня это хуже боли.

— Тоже знаю.

— Тогда зачем делаете именно это?

На секунду он прикрыл глаза. Совсем чуть-чуть. Как человек, которому надоело повторять очевидное, а ещё сильнее — как мужчина, которому это очевидное уже стоит слишком дорого.

— Потому что вы для меня уже слишком дорого обходитесь, чтобы я позволил вам умереть у стены подворотни, пока вы героически идёте за очередным следом.

Вот.

Вот оно.

Не красивое признание.

Хуже.

Грубая, мужская, опасно честная правда.

И именно поэтому у неё внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Я не просила…

— Знаю. — Он перебил очень тихо. — Но это ничего не меняет.

Тишина после этих слов была почти болезненной.

Потому что в ней вдруг оказалось слишком много того, что ни один из них не мог сейчас позволить себе назвать.

Не после покушения.

Не после складов, детей, лихорадки, ядов и наследников.

И всё же оно было.

Очень.

Алина медленно отвернулась к столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Взяла пустую склянку, потом поставила обратно.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я не выхожу за стены без вас или Тарра. Пока. Но в крепости меня не запирают, не водят на цепи и не отбирают у меня работу.

— Согласен.

Она резко обернулась:

— Так быстро?

Уголок его рта дрогнул.

— Вы ожидали ещё четверть часа спора.

— Я рассчитывала как минимум на полчаса мужского самодурства.

— Оно будет позже.

Вот теперь, против воли, она почти улыбнулась.

Почти.

И от этого стало ещё хуже.

Потому что момент вышел слишком живым. Слишком их.

Ровно в эту секунду снаружи, в коридоре, раздался шум. Быстрые шаги. Голоса. И крик стража:

— Взяли! Милорд, взяли!

Тарр влетел внутрь первым.

За ним двое солдат втащили грязного, задыхающегося мальчишку лет четырнадцати — того самого, что бросал колбу.

Он был худой, в куртке посыльного, с разбитой губой и лицом, на котором страх уже боролся не с совестью, а с пониманием, что назад дороги нет.

Алина шагнула ближе.

Рейнар, разумеется, тоже.

И мальчишка, увидев их рядом, вздрогнул так, будто перед ним встали не двое людей, а две разные смерти.

— Я… я не хотел… — прохрипел он. — Мне только велели бросить и бежать…

— Кто? — спросили они одновременно.

Мальчишка сглотнул, перевёл затравленный взгляд с Рейнара на Алину — и выдохнул:

— Женщина в чёрной вуали… сказала, что если леди не выйдет из крепости сама, её всё равно выманят на похороны повитухи.

Женщина в чёрной вуали.

Похороны повитухи.

Слова мальчишки повисли в комнате, как новая колба с дымом — ещё не разбилась, но уже ясно, что воздух после неё прежним не будет.

Алина смотрела на него и чувствовала, как усталость, злость и недавний спор с Рейнаром резко стягиваются в один тугой, почти болезненный ком. Повитуха. Значит, Лавина Кест. Или та, кого враги хотят выдать за Лавину. Либо настоящая смерть, либо подготовленная приманка, достаточно грязная, чтобы заставить её выйти за стены.

Очень умно.

Очень мерзко.

— Как выглядела? — спросила она тихо.

Мальчишка дёрнулся всем телом.

— Лица не видел, миледи… вуаль чёрная… плащ тоже… только перчатки… и голос…

— Какой?

— Не старый. Не молодой. Спокойный. Будто ей всё равно, брошу я колбу или меня потом повесят.

Рейнар сделал полшага вперёд.

— Где она тебя нашла?

— У южного рынка… ещё вчера… сказала, будет работа… потом велела ждать у дровяного навеса… а если леди не выйдет, сказать про похороны.

— Почему именно про похороны? — резко спросила Алина.

Мальчишка затравленно перевёл взгляд на неё.

— Потому что… — он сглотнул, — потому что жена генерала теперь всюду лезет, где мёртвые, больные и грязные дела. Она сказала так.

Вот и всё.

Кто-то наблюдал.

Не абстрактно.

Очень близко. Достаточно близко, чтобы понимать уже не титулы, а её привычку бежать туда, где рана, труп или след.

По спине прошёл холодок.

Рейнар, кажется, почувствовал то же. Он повернул голову к Тарру:

— Всех, кто видел чёрную вуаль у южного рынка, ко мне. Дровяной навес, южный сток, конюшенный ход — перекрыть. И если повитуха действительно мертва, я хочу знать это не из слуха, а от того, кто видел тело.

— Да, милорд.

Тарр уже собирался вывести мальчишку, когда Алина резко сказала:

— Подождите.

Все посмотрели на неё.

Она подошла ближе.

Не к Рейнару. К мальчишке.

Тот был почти ребёнком. Худой, грязный, губа разбита, глаза бегают так, будто он уже сам не понимает, кого боится сильнее — тех, кто послал, или тех, кто поймал.