— Я похож на человека, который полезет в ваш порядок с сапогами?

— Вы похожи на человека, который привык, что всё вокруг его.

На долю секунды в его лице мелькнуло что-то тёмное.

— А вы, — тихо сказал он, — на женщину, которая всё чаще забывает, где заканчивается её дерзость и начинается безрассудство.

— Не льстите себе, милорд. Я прекрасно вижу границы.

— И всё время иду через них?

— Потому что по эту сторону обычно уже лежат трупы.

Тишина после этих слов стала другой.

Тарр медленно отошёл ещё дальше.

Правильно.

Очень правильно.

Потому что в эту секунду воздух между ней и Рейнаром стал слишком плотным.

Он оттолкнулся от косяка и вошёл в комнату.

Не быстро.

Не угрожающе.

Хуже.

Так, как входят в пространство, которое уже считают важным.

Остановился у стола напротив неё. Близко. Не касаясь. Но слишком рядом, чтобы тело этого не замечало.

— Тогда давайте и это внесём в ваш новый порядок, — произнёс он тихо. — Я не лгу вам. Не травлю вас. И не подсовываю вам мёртвых служанок с вашими платками.

Слова были жёсткими. Почти грубыми. Но в них было что-то ещё. Слишком близкое к просьбе.

Алина почувствовала, как под грудиной болезненно сжалось.

Потому что ему это действительно было важно.

И потому что она не знала, что с этим делать.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Тогда и вы внесите в свой порядок кое-что.

— Что именно?

— Когда я говорю, что в доме гниль, не спорьте со мной раньше времени.

Он смотрел ещё секунду.

Потом медленно кивнул.

Не сдался. Не подчинился. Признал.

И это было почти опаснее победы.

— Договорились, — сказал Рейнар.

Голос у него стал ниже.

Тише.

Теплее.

Проклятье.

Алина резко отвернулась к столу.

— Прекрасно. Тогда уберите отсюда эти ящики, найдите мне щётки и пусть кто-то откроет окно.

Тарр тут же шагнул вперёд.

Спаситель.

— Сделаю, миледи.

Работа закипела быстро.

Пришли двое солдат. Вынесли ящики. Потом — две женщины из прачечной, под присмотром Ивоны. Окно открыли. В комнату ворвался холодный воздух, и вместе с ним — ощущение, что всё здесь действительно можно вычистить до новой жизни.

Алина не заметила, как сама сняла перчатки, подхватила тряпку и начала стирать пыль со стола.

— Миледи! — ахнула одна из прачек.

— Что? — не оборачиваясь, спросила она.

— Вам… не надо…

— Мне надо, чтобы завтра тут не пахло прошлым.

Прачки переглянулись и молча взялись за дело.

Очень хорошо.

Не спорят. Значит, поняли главное: здесь не играют в красивую госпожу. Здесь строят.

Через четверть часа комната уже изменилась. Чуть-чуть, но достаточно. Пол выметен. Старый стол вычищен. На полках — пусто, значит, готово. У окна — поставили второй табурет. Под стеной — низкий шкафчик, который Тарр нашёл где-то в коридоре. На двери — новый засов.

Алина стояла посреди этого беспорядочного порядка и вдруг поймала себя на совершенно нелепом ощущении.

Ей хотелось улыбнуться.

Не потому, что день был хорошим. День был чудовищным.

А потому, что впервые с момента попадания сюда у неё появилось место, где всё будет так, как скажет она. Не муж. Не экономка. Не лекарь. Не сплетницы за спиной.

Она.

— Довольны? — раздался у двери голос Рейнара.

Она обернулась.

Он так и не ушёл.

Стоял там всё это время, пока двигали мебель, поднимали пыль, таскали тазы и спорили о полках. Не вмешивался. Просто смотрел.

Будто ему тоже было важно увидеть, чем всё это станет.

— Пока нет, — ответила Алина. — Но уже значительно меньше хочется убить всех вокруг.

— Обнадёживает.

— Не привыкать же вам к комплиментам.

Он вошёл внутрь, окинул комнату взглядом и вдруг коснулся пальцами края вычищенного стола.

— Здесь действительно стало иначе, — сказал он.

— Конечно. Тут появилась мысль.

— Вы очень высокого мнения о себе.

— А вы только сейчас заметили?

На этот раз он усмехнулся. По-настоящему. Коротко, резко, почти неверяще.

И от этой усмешки тесный бывший чулан вдруг стал ещё теснее.

Слишком много в нём было его тепла, его силы, его взгляда.

Алина собралась сказать что-то ещё — колкое, спасительное, привычное, — когда заметила, как он чуть повёл правым плечом.

Едва-едва.

Но для неё этого хватило.

— Сядьте, — сказала она.

Рейнар поднял бровь.

— Вот так сразу?

— Милорд, я уже видела два трупа за день и устроила переворот в лазарете. Не портите вечер ещё и собственным упрямством.

— Это приказ?

— Медицинская необходимость.

Он не спорил.

Просто взял тот самый вычищенный табурет у окна и сел. Медленно. Осторожнее, чем хотел показать.

Алина подошла ближе.

Тарр мгновенно исчез за дверь вместе с прачками и Ивоной так ловко, будто у него было редкое военное чутьё на моменты, в которых лучше не присутствовать.

Остались только они.

И маленькая бывшая кладовая, где пахло щёлоком, пылью, холодом и чем-то ещё — новым.

Её местом.

— Мундир снимайте, — сказала Алина.

Он поднял на неё взгляд.

Тёмный. Усталый. И слишком внимательный.

— Вы всегда так распоряжаетесь мужчинами в своих кабинетах?

— Только теми, кто делает вид, что может жить с гнилым плечом.

— Оно не гнилое.

— Ещё нет.

Она шагнула ближе.

Он поднялся сам.

Слишком близко.

Алина почувствовала исходящее от него тепло, силу, запах кожи, дыма и зимнего ветра. Пальцы сами потянулись к застёжкам его мундира, но на миг замерли.

Потому что это было уже не спором за столом.

И не осмотром солдата в лазарете.

Это было другое.

Личное. Опасное. Слишком тихое.

Рейнар не двигался.

Только смотрел на неё сверху вниз так, что у неё снова сбился ритм дыхания.

— Ну? — тихо спросил он.

— Не торопите врача, — ответила Алина, и собственный голос прозвучал ниже, чем должен был.

Она расстегнула первую пуговицу. Вторую. Третью.

Под пальцами тёмная ткань была тёплой.

На четвёртой застёжке он вдруг чуть накрыл её запястье ладонью.

Не удержал.

Не остановил.

Просто коснулся.

И этого оказалось достаточно, чтобы по коже мгновенно прошёл жар.

— Аделаида, — произнёс он тихо.

Не “миледи”.

Не “леди Вэрн”.

Имя.

Слишком низко. Слишком близко.

Она медленно подняла на него глаза.

— Если вы сейчас скажете, что передумали, я решу, что генералы драконов трусливее моих солдат.

У него дрогнул уголок рта.

Потом пальцы с её запястья исчезли.

— Смотрите, — сказал он.

И именно в этот момент в дверь бывшей кладовой резко постучали.

Не осторожно. Не по-домашнему.

Тревожно.

Они оба повернули головы.

— Милорд! — донёсся голос Тарра. — Простите. Но вы должны это видеть. В северной гостевой нашли ещё одну вещь.

Алина почувствовала, как всё внутри мгновенно холодеет снова.

— Что именно? — спросил Рейнар, не отводя от неё взгляда ещё целую секунду.

За дверью повисла пауза.

А потом Тарр ответил:

— Детскую колыбель.

Колыбель.

Слово ударило по Алине не умилением и не тоской — яростью. Холодной, почти чистой, как лезвие. Потому что колыбель в северной гостевой была уже не намёком. Не двусмысленностью. Не сплетней про будущую хозяйку.

Это было место, приготовленное не просто для женщины.

Для женщины с ребёнком.

Или для женщины, которая должна была занять место рядом с мужчиной, у которого ребёнок уже однажды был отнят.

Алина почувствовала, как внутри всё мгновенно стягивается в тугой узел.

Рейнар сделал шаг к двери первым.

Она — сразу за ним.

На этот раз он не остановил. Не сказал «нет». Не попытался спрятать её в комнате, запереть за спиной, оставить в безопасности, в которой она всё равно не выжила бы. И это было самым страшным и самым правильным знаком за весь день: он понял, что теперь отстранять её уже поздно.