Тарр ждал в коридоре, вытянутый, как клинок.

— Комната заперта, милорд, — отрывисто сказал он. — Никто не входил после Ивоны.

— Кто нашёл? — спросила Алина.

— Одна из прачек, что таскала бельё по вашему приказу, миледи. В северной гостевой ещё не успели убрать часть сундуков. Она открыла смежную кладовку и увидела.

Смежную кладовку.

Значит, колыбель не выставляли напоказ. Её прятали. Или хранили до нужного часа.

Ещё лучше.

И ещё хуже.

Они прошли северной галереей быстро. Камень под ногами отдавал холодом даже сквозь подошвы. В окнах стояла зимняя ночь — густая, синяя, неподвижная. Факелы шипели от сквозняка. Дом как будто затаился, прислушиваясь к собственным тайнам.

Северная гостевая встретила их тишиной и запахом свежего льна.

Это сразу бросилось в глаза.

Нет — в нос.

Комната была приведена в порядок слишком тщательно. Новые шторы. Чисто заправленная постель. На туалетном столике — кувшин, ещё даже без следов использования. В камине — подготовленные поленья, но не разожжённые. Здесь ждали кого-то важного. Того, кому должны были показать не крепость, а уют.

Женщину.

Алина прошла через комнату, не задерживаясь, и остановилась у приоткрытой двери в маленькое смежное помещение.

Кладовая.

Нет. Уже почти детская.

Колыбель стояла у стены.

Тёмное дерево, тонкая резьба по краям, мягкая светлая подкладка внутри. Не новая, но слишком хорошо сохранившаяся. Не случайный хлам, вытащенный со склада. Предмет, который берегли.

Алина замерла на пороге.

На один короткий миг чужая память так сильно полоснула изнутри, что ей пришлось стиснуть зубы. Не образ даже — ощущение. Пустые руки. Вес ребёнка, которого никогда не дали подержать дольше необходимого. Комната, в которой слишком тихо. И чужие голоса за дверью: «Убрать это отсюда. Немедленно».

Она медленно подошла ближе.

Рейнар остановился за её плечом.

Не касался.

Но она уже слишком хорошо знала его присутствие.

— Не трогайте, — тихо сказала Алина.

— Я и не собирался.

— Это вы сейчас мне или себе?

Он не ответил.

Колыбель была вытерта недавно. На спинке — ни пылинки. Внутри — свёрнутый шерстяной плед цвета тёмного вина. И вот это уже было интересно. Ткань не детская. Богатая. Дорогая. Такая, какой обычно накрывают не младенца, а подарок.

Алина двумя пальцами подняла край.

Под пледом лежала не только подкладка.

Там была ещё вещь.

Маленькая рубашечка. Крошечная. С тонкой ручной вышивкой по вороту — серебряная нить и едва заметный герб, почти стёртый временем.

У Алины похолодели пальцы.

— Это старое, — сказал Рейнар за спиной.

Она не обернулась.

— Вы узнали?

После короткой паузы он ответил:

— Да.

Только одно слово. Но в нём было достаточно, чтобы Алина всё поняла.

Не куплено недавно.

Не приготовлено для будущей гостьи.

Это принадлежало тому ребёнку.

Тому, о котором в доме предпочитали говорить ложью или не говорить вообще.

Она медленно положила ткань обратно.

— Кто мог это сюда перенести?

— Кто-то, кто знал, что это значит, — тихо сказал Тарр от двери. — И хотел, чтобы вы увидели.

Или он, вдруг подумала Алина, хотел, чтобы увидел Рейнар.

Увидел именно это: след не только измены дому, но личного, почти ритуального надругательства над памятью.

Очень тонкий удар.

Очень женский.

— Ищите следы, — сказала она. — Не на полу. На ткани, шкафах, ручках. Пыль, запахи, нитки, волосы — всё. И пусть никто не уносит колыбель.

Один из стражей за дверью кашлянул, явно пытаясь скрыть удивление. Видимо, благородные дамы здесь обычно не командовали обыском детских вещей.

Алина не обратила внимания.

Она уже смотрела на полку в углу.

Там стояла коробка.

Не новая. Потёртая, обтянутая когда-то голубой тканью, теперь выцветшей почти до серого. Как будто её вытащили из старых вещей вместе с колыбелью.

— Эту тоже не трогали? — спросила она.

— Нет, миледи, — ответил Тарр. — Ждали вас.

Хорошо.

Она опустилась перед коробкой на корточки и подняла крышку.

Внутри лежали детские вещи. Ещё один плед. Крошечные пинетки. Пара чепчиков. И небольшой деревянный погремок в форме драконьей головы.

Слишком много.

Слишком бережно.

Это не случайный мусор из забытого шкафа. Это собранное. Сложенное. Сохранённое.

— Их не выбросили, — тихо сказала Алина, больше себе, чем кому-то.

— Нет, — ответил Рейнар.

Вот теперь она всё-таки повернулась к нему.

Он стоял у порога кладовой, высокий, неподвижный, слишком большой для этой тесной комнаты. Лицо было холодным, почти чужим. Только глаза выдавали больше. Намного больше.

Не просто злость.

Боль, которую человек много месяцев — или лет — держал под слоем привычного льда и не позволял даже себе на неё смотреть.

— Почему? — спросила Алина.

Он не понял или сделал вид.

— Почему что?

— Почему вы не приказали это убрать? Сжечь? Унести подальше?

Рейнар очень медленно перевёл взгляд на колыбель.

— Потому что однажды велел, — сказал он. — А потом нашёл всё это в старом сундуке, куда служанки свалили детские вещи вместе с траурными лентами. И… — он замолчал.

Тарр у двери отвернулся к коридору. Очень вовремя.

— И? — тихо спросила Алина.

Рейнар посмотрел ей прямо в лицо.

— И не смог.

Воздух в маленькой комнате вдруг стал слишком тяжёлым.

Она не ожидала от него этого.

Не оправдания. Не признания. Не такого.

Просто честного, короткого “не смог”.

Алина медленно поднялась.

Под ногой скрипнула доска. И этот звук будто сдёрнул с комнаты тонкую плёнку чужой памяти.

Она снова посмотрела на коробку, на колыбель, на вышивку. Потом — на стену за ней.

Слишком чисто.

Одна полка в кладовке пылилась ровно, как и должна. А участок стены за колыбелью — чуть меньше.

Её или двигали недавно, или туда кто-то лазил.

— Отодвиньте, — сказала она.

Тарр уже шагнул вперёд, но Рейнар остановил его движением руки и сам взялся за край колыбели.

Мгновение — и Алина заметила, как напряглась его челюсть. Не от тяжести даже. От самого касания.

Она неожиданно остро поняла: для него это не просто улика. Это собственная могила, только деревянная.

Вместе они отодвинули колыбель от стены.

На камне за ней обнаружилось то, что она и ожидала.

Свежая царапина. Не старая, не случайная. Узкий, почти незаметный разрез в щели между камнями, как будто кто-то вставлял туда тонкий ключ или нож.

— Тут тайник, — тихо сказала Алина.

— Или был, — мрачно заметил Тарр.

Рейнар коснулся камня пальцами. Плотно. Потом надавил чуть сильнее.

Ничего.

Алина присела. Посмотрела снизу. И увидела тёмный край воска, застывший в углублении.

— Свеча, — сказала она. — Тут что-то запечатывали воском.

— Бумаги? — предположил Тарр.

— Или украшение. Или ключ. Или яд. В этом доме, капитан, выбор почему-то всегда богатый.

Она провела ногтем по щели. Подцепила.

Изнутри выпал узкий свёрток, завернутый в вощёную ткань.

Все трое замерли.

Алина первой взяла находку.

Свёрток был сухим. Недавним. И внутри лежало не письмо.

Лента.

Широкая, винного цвета, с чёрной каймой.

Траурная.

Такая же, какими перевязывают детские вещи после смерти младенца или украшают колыбель перед выносом из комнаты.

На внутренней стороне, почти на сгибе, виднелась вышивка.

Одна буква.

«С».

Тарр тихо втянул воздух.

Алина медленно подняла голову.

— Очень тонко, — сказала она. — Настолько тонко, что уже похоже на оскорбление.

Рейнар смотрел на букву так, будто она могла загореться у него в пальцах.

— Это может быть подброшено, — произнёс он.

— Конечно, — согласилась Алина. — Как и мой платок у Лиссы. Как и покои, приготовленные “не по вашему приказу”. Как и всё в этом доме. Вопрос не в том, подброшено ли это. Вопрос — кому нужно, чтобы мы подумали именно о Селине.