— Какое? — спросила Алина.

Тарр положил на стол обугленный клочок.

На нём, среди черноты и полусгоревших строк, всё ещё можно было разобрать два слова:

“Вейра знает.”

Слова “Вейра знает” легли на стол не обугленным клочком бумаги.

Приговором.

Алина смотрела на чёрные края письма и чувствовала, как усталость, злость и холодная собранность внутри неё вдруг смыкаются в одну ясную, почти неприятную мысль: теперь они больше не догоняют чужую игру. Теперь чужая игра сама шагнула в комнату и села между ними.

Вейра знала.

О проклятии.

О линии.

Об Иларе.

О доме, который уже трещал не по стенам, а по живым людям.

Тарр стоял у стола с тем лицом, какое бывает у хороших военных только в двух случаях: либо перед штурмом, либо когда понимаешь, что штурм уже идёт, просто пока не в ту сторону, в какую ты ждал.

Рейнар молчал.

Очень плохо молчал.

Алина уже успела выучить эту тишину. В ней не было растерянности. Только страшная, выжженная до бела сосредоточенность человека, который сейчас либо начнёт ломать врага, либо собственную выдержку.

— Кто нашёл письмо? — спросила она.

Тарр перевёл взгляд на неё сразу.

— Старый каминщик из западного крыла. Он чистил тягу после того, как я велел поднять комнату Илары. Пол под нишей был вскрыт недавно. Бумаги лежали в железной коробке. Остальное сожгли раньше, но этот клочок застрял между дном и стенкой.

— Следы?

— Женские. Лёгкие. И ещё одни — мужские, в сапоге с узкой пяткой. Не солдатский ход. Кто-то из домашних или из тех, кто носит военное не по службе, а по положению.

Плохо.

Очень.

Потому что “домашние с военной походкой” — это уже не низовая дрянь из буфетной. Это уровень людей, которым открывают двери сами стены.

Рейнар поднял взгляд.

— Западное крыло до рассвета перекрыть, — сказал он. — Никого оттуда не выпускать и никого не пускать туда, кроме моих.

— Уже, милорд.

— Комнату Илары опечатать. Всё, что под полом, — сюда. И найди мне человека, который вёл переписку Арден с дворцом за последние полгода.

— Да.

Тарр уже собирался уйти, когда с нижнего двора донёсся звук рога.

Не тревога.

Хуже.

Приезд.

Капитан замер, повернул голову к окну.

Через секунду в дверь снова ударил быстрый стук. На пороге возник молодой стражник, весь в снегу, с таким лицом, какое у людей бывает, когда они понимают: вестью, которую несут, сами себя ненавидят.

— Милорд! Гонец из дворца. Печать Совета и королевской канцелярии.

Вот и всё.

Алина почувствовала это ещё до того, как конверт внесли в кабинет.

Слишком вовремя.

Слишком чисто.

Слишком по-столичному.

Развод как оружие, подумала она вдруг с такой ясностью, что от неё стало почти смешно.

Не нож.

Не яд.

Бумага.

Самый безопасный способ убить женщину при дворе — не трупом, а унижением.

Гонца ввели через минуту. Молодой, гладкий, вылизанный морозом и придворной школой. В плаще с дворцовой каймой, с лицом человека, который слишком хорошо понимает, что его письмо пахнет кровью, но убеждает себя, будто это просто чернила.

Он поклонился ровно настолько, чтобы не показаться хамом, и протянул Рейнару тяжёлый, запечатанный сургучом свиток.

— Из столицы, милорд генерал. Срочно и лично в руки.

Рейнар взял письмо, не сказав ни слова.

Сломал печать.

Развернул.

Алина не подошла ближе. Не нужно было. Она видела его лицо.

Сначала — ничего.

Потом — опасная неподвижность.

Потом — едва заметная тень той самой ярости, которая у него начиналась не в челюсти и не в кулаке.

Глубже.

— Что там? — спросила она.

Гонец очень разумно смотрел в пол.

Рейнар дочитал до конца, сложил лист вдвое и только после этого поднял на неё взгляд.

— Во дворце, — сказал он слишком спокойно, — уже обсуждают возможность официального расторжения моего брака.

Комната не дрогнула.

Дрогнуло что-то у неё внутри.

Тихо. Зло. Очень женско.

Потому что даже ожидаемый удар всё равно бьёт.

— По какой причине? — спросила Алина.

— Пока без формального обвинения. — Его голос оставался ровным, и от этого каждое слово звучало ещё хуже. — “Длительная нестабильность супруги”. “Неспособность обеспечивать дому достойный порядок”. “Вопрос о продолжении линии”. И рекомендация временно не допускать вас к официальным приёмам, пока Совет не “убедится в состоянии вашего здоровья и уместности положения”.

Тварь.

Прекрасно.

Аккуратно.

Без прямого оскорбления.

Просто так, чтобы в каждом салоне, в каждой гостиной и у каждой столичной лестницы уже через час зашептали нужное: генерал решил избавиться от безумной, бесплодной, неподходящей жены.

Для них — идеальный ход.

Для неё — публичное раздевание до костей.

Алина очень медленно выдохнула.

— Значит, бумаги уже пошли быстрее нас, — сказала она.

— Да.

— И они не рискнули сразу обвинить вас. Только меня.

— Да.

— Потому что мужчину такого уровня сначала не ломают впрямую. Сначала делают так, чтобы женщина рядом выглядела ошибкой.

Гонец всё ещё стоял в комнате, и его присутствие уже начинало раздражать физически. Как муха у раны.

Рейнар даже не посмотрел на него.

— Передай внизу, чтобы его накормили, согрели и до утра не выпускали за ворота, — сказал Тарру.

Гонец поднял голову:

— Милорд, мне велено ждать ответ…

— До утра ты подождёшь всё, что я решу. Или хочешь обратно ехать по ночной дороге с пустыми руками и моей печатью на шее?

Гонец побледнел так, что даже мороз не спас. Коротко поклонился и исчез.

Когда дверь за ним закрылась, Алина поняла, что ногти уже впились в ладонь так сильно, что будет след.

Глупо.

Детски.

Не помогало.

— Миледи, — тихо сказал Тарр, — мне выйти?

Она перевела на него взгляд.

Капитан смотрел прямо, но достаточно осторожно, чтобы не оскорбить лишним сочувствием.

Очень хороший человек.

Очень неудобный момент.

— Нет, — ответила Алина. — Останьтесь. Раз уж меня уже обсуждают как семейную проблему, пусть хотя бы один мужчина в комнате услышит меня не из слухов.

Уголок рта Тарра дёрнулся.

Он остался.

Рейнар положил письмо на стол. Рядом с кольцом. Рядом с обугленным клочком. Рядом с той частью правды, которая уже почти собралась в удавку.

— Они спешат, — сказала Алина.

— Очевидно.

— Нет. — Она подошла ближе. — Не просто спешат. Они нервничают. Если бы у них всё было под контролем, слухи пустили бы позже. После ещё одного приёма, после свидетелей, после удобного обморока или срыва с моей стороны. А сейчас они выкинули это резко, потому что чувствуют: дом уже начал отвечать не по их сценарию.

Рейнар смотрел на неё.

Слишком спокойно.

И это только сильнее подталкивало её вперёд.

— Повитуха жива. Илара, возможно, тоже. Лавина заговорила. Вейра засветилась письмом. Склад найден. Девочка Эстор выжила. Я перестала играть в полумёртвую куклу. — Алина подняла письмо двумя пальцами. — Это не сила. Это паника в дорогом сургуче.

Тарр кивнул первым.

— Похоже, да.

Рейнар всё ещё молчал.

И вдруг Алина очень ясно поняла: её унижение сейчас ранит его не меньше, чем её. Только по-другому. Не как женщину, которую выставляют негодной. Как мужчину, у которого уже пытаются отнять не жену даже, а право самому определять, кто рядом с ним.

Проклятье.

Почему это ощущалось так отчётливо именно теперь?

— Скажите уже, — тихо произнесла она. — Что вы думаете на самом деле.

Он поднял взгляд.

— Что мне следовало раньше выжечь половину столицы.

— Это эмоция.

— А вы хотели мысль?

— Да.

Он смотрел ещё секунду.

Потом сказал:

— Мы не дадим им подвести дело к формальному слушанию раньше, чем у нас будет Вейра. Или Илара. Или оба.