Грета тихо кашлянула в кулак, скрывая что-то подозрительно похожее на улыбку.

Алина посмотрела на них обеих, потом — на стол, на инструменты, на травы, на вычищенную комнату, которая уже почти перестала быть бывшей кладовкой и становилась чем-то куда большим.

Её местом.

Её маленькой лечебницей.

Её порядком.

— Хорошо, — сказала она, хлопнув ладонью по столу. — Возвращаемся к работе. Мира, сейчас учишься делать ровную перевязку без заломов. Грета — сортируешь травы по запаху и пометкам. И запомните обе: если кто-то в этом доме считает, что мы тут играем в женщин с тряпками, очень скоро он поймёт, что именно эти женщины будут решать, кто переживёт зиму.

Мира выпрямилась так, будто ей вручили воинское знамя.

Грета коротко кивнула.

А за дверью уже снова начали собираться люди.

Приглашение на приём пришло не в конверте.

В виде распоряжения.

Хозяйская девка, присланная от северной канцелярии, принесла сложенный вчетверо лист и присела так низко, будто уже заранее просила прощения за то, что в нём написано. Бумага пахла лавандой, чужими духами и тем самым холодным хозяйственным порядком, за которым почти всегда стояла не просьба, а принуждение.

Алина развернула лист.

“В связи с приездом почтенных гостей северного круга и родственников дома Вэрн леди Вэрн надлежит присутствовать на вечернем приёме в большом зале. Платье парадное. Украшения по статусу. Отсутствие будет сочтено оскорблением дома.”

Внизу — не подпись, а знакомый резкий почерк Хельмы Равенскар.

Надлежит.

Парадное.

По статусу.

Алина медленно сложила лист обратно.

Очень хорошо.

Значит, её хотят не просто вывести к людям. Её хотят поставить на свет. На чужую площадку. Перед теми, кто знал прежнюю Аделаиду или, по крайней мере, с удовольствием поверит, что жена генерала — жалкая, нервная, нелепая кукла в чужих драгоценностях.

Бал, подумала она.

Не праздник.

Казнь с музыкой.

— Миледи? — осторожно спросила Мира, заметив выражение её лица.

— Сегодня вечером, — спокойно ответила Алина, — кто-то очень надеется, что я опозорюсь на глазах у всего зала.

Грета, складывавшая перевязки у окна, тихо фыркнула:

— Тогда зря они музыку заказали. Надо было сразу гроб.

Мира побледнела.

Алина же неожиданно усмехнулась.

Вот этим прачка ей и нравилась.

— Нет, — сказала она. — Гроб пока рано. Сначала посмотрим, кого сегодня корчить будет сильнее — меня или их.

Она перевела взгляд на стол.

Иглы, чистый лён, мешочки с травами, которые утром действительно прислали по распоряжению Рейнара, новая каменная ступка, пузырьки, записи по женщинам из списка Освина, первые назначения на бесплатные приёмы и отдельно — маленькая кучка вещей, которые теперь не отпускали её мыслей: клочок ткани с буквой, письмо с вензелем Равенскар, медальон Селины, пометка про верхнюю детскую.

Всё это она не могла надеть на шею и вынести в зал.

Но могла взять с собой кое-что другое.

Порядок.

Наблюдательность.

И память о том, как выглядит человек, которого пытаются сделать смешным до того, как сделать мёртвым.

— Мира, — сказала Алина. — Мне нужно платье, в котором я смогу дышать, идти быстро и при необходимости поднять юбку, чтобы не убиться на лестнице. Без перьев. Без вышивки, от которой хочется умереть раньше бала. И никаких драгоценностей, кроме тех, что нельзя снять без войны с прислугой.

— Госпожа Хельма велела подать тёмно-синее с серебром, — тихо вставила Ивона, появившаяся в дверях с очередной книгой под мышкой. — То самое, где рукава уже один раз лопнули на прошлой зимней службе.

Алина подняла брови.

— Как мило.

Ивона вошла, положила книгу на стол и без лишнего выражения добавила:

— В нём ещё корсетная шнуровка такая, что вы сможете только стоять и красиво страдать.

Грета хмыкнула уже в открытую.

— Значит, не его, — отрезала Алина. — Что у нас есть серое, тёмно-зелёное, винное или чёрное, но без удавки?

Мира на секунду задумалась, потом просияла:

— Есть платье из мягкого графитового шёлка, миледи. Его почему-то почти не носили. Там простой лиф, высокий ворот, но не жёсткий, и рукава можно поднять до локтя.

— Вот и отлично. Если захотят видеть на мне деревенщину, пусть хотя бы не скажут, что деревенщина ещё и задохнулась на лестнице.

Ивона прикрыла тетрадь ладонью, пряча тень улыбки.

— А волосы? — спросила Мира.

— Просто. Низко. Чтобы не превращать меня в люстру.

Грета с уважением покосилась на неё.

— Миледи, а если они правда захотят выставить вас… ну… смешной?

Алина взяла в руки ножницы, проверила острие, положила обратно.

— Тогда им придётся очень постараться. Я уже просыпалась в чужом теле после отравления, душения и ледяной воды. После этого смешной себя чувствуешь редко.

В кабинете стало тихо.

Ненадолго.

Потому что через минуту из коридора донёсся детский плач, потом два знакомых голоса — старухи у входа и Тарра, который, кажется, пытался объяснить ей, почему нельзя садиться прямо на сундук с чистым льном, и именно в этот момент Алина вдруг остро поняла: да, это тоже часть будущего бала.

Она больше не идёт туда одна.

За ней уже стоит слишком много чужих глаз.

Женщины из предместья, дети, солдаты, прачки, Мира, Грета, Ивона, старуха у двери.

Новый порядок в её крыле.

И именно поэтому бал был нужен не только Хельме.

Ей — тоже.

Если она переживёт его правильно, дом увидит её не в кабинете среди тазов и льна, а в большом зале. На чужом поле. И там уже будет сложнее делать вид, что всё происходящее — просто каприз генерала к новой игрушке.

Хорошо.

Она выдохнула и сказала:

— До приёма час. Закрываем кабинет на сегодня. Только срочное. Освина ко мне не пускать вообще. И ещё… — она перевела взгляд на Ивону, — кто именно приезжает?

Та развернула принесённую книгу и быстро провела пальцем по строкам.

— Две семьи из северного круга, миледи. Дом Тельмар, дом Вейр, вдова советника Арден с племянницей, трое офицеров высшего совета, две дамы из окружения губернаторской сестры… — Ивона подняла взгляд. — И леди Селина уже здесь.

Разумеется.

— Кто из них любит смотреть на чужое унижение? — сухо спросила Алина.

Ивона даже не сделала вид, будто вопрос странный.

— Почти все, если оно происходит не с ними.

— Прекрасно. Значит, публика будет благодарная.

Когда Мира закончила с платьем, Алина сама себя почти не узнала.

Не потому, что стала красивее.

Хуже.

Она стала уместной.

Графитовый шёлк лёг по телу мягко, без тирании. Высокий ворот подчёркивал шею, но не душил. Длинные рукава скрывали тонкие запястья. Волосы собрали низко и просто, оставив у висков несколько тёмных прядей, которые смягчали лицо, но не делали его беспомощным. Синяк на скуле почти ушёл в тень. Не исчез — и слава богу. Пусть остаётся напоминанием. На шее — только кольцо и тонкая цепь из прежних вещей Аделаиды, слишком скромная, чтобы стать мишенью.

— Выглядите… — Мира замялась.

— Как человек, который не собирается умирать под скрипку? — подсказала Алина.

— Как хозяйка, — тихо ответила Ивона с порога.

Вот это было важнее.

Алина на секунду задержала взгляд на своём отражении.

Хозяйка.

Не по любви. Не по счастью. Не по праву, полученному лаской.

По выживанию.

По полезности.

По тому, что дом, похоже, уже не мог её просто выплюнуть.

— Идём, — сказала она.

Большой зал к вечеру стал другим.

Утром в нём, вероятно, ещё пахло холодным камнем, дровами и командованием. Теперь — свечами, вином, духами, воском, жареным мясом, снегом, принесённым на чужих плащах, и тонким сладковатым напряжением, которое всегда стоит в местах, где люди улыбаются друг другу, одновременно мысленно точа ножи.