Ни Мира, ни Грета не спросили почему.

Хорошо.

Ещё через полчаса стол был уже не просто столом. Он стал картой её нового мира.

Слева — ткани, иглы, ножницы, пузырьки, мыло.

Справа — травы: от жара, от кашля, от боли, от “женского”, от сна, от крови, от дурного духа в комнате.

По центру — список того, чего не хватает.

— Нам нужны ступка и пестик, — сказала Алина. — Не эти жалкие деревянные миски, а нормальная каменная. Ещё отдельные мешочки под каждую траву. Подписанные. И короб только под детское.

— Сделаем, — сказала Ивона.

— Ещё мне нужен человек, который ходит за травами не как баран по полю, а знает, что рвёт.

— Внизу у предместья есть старая вдова Марта, — сразу отозвалась Грета. — Её все за ведьму держат, потому что она умеет сушить так, что трава три зимы живёт.

— Прекрасно. Ведьмы обычно полезнее половины дипломированных дураков. Позовёте её.

Мира прыснула и тут же прикрыла рот ладонью.

Алина подняла бровь.

— Что смешного?

— Ничего, миледи. Просто… вы говорите как человек, которому не страшно.

Алина медленно положила в короб тонкий стебель, пахнущий горечью.

— Страшно, — ответила она. — Но это не отменяет дела.

В кабинете стало тихо.

Почти хорошо тихо.

Только за дверью всё ещё ходили, ждали, кашляли и шептались.

Её мир рос.

Быстро.

Опасно.

Правильно.

Она уже собиралась продолжить разбор трав, когда в дверь коротко стукнули.

Не робко.

Не по-пациентски.

Рейнар.

Алина узнала его ещё до голоса — по тому, как внезапно напряглось что-то внутри, совсем не относящееся ни к врачебной собранности, ни к холодной злости.

Плохо.

Очень.

— Войдите, — сказала она.

Он вошёл уже без верхнего камзола. В одной тёмной рубахе, расстёгнутой у горла, с ещё влажными после умывания волосами. Бледнее, чем утром. Но стоял прямо. И двигался осторожнее — значит, плечо действительно болело сильнее, чем он хотел показывать.

Повязку менял не сам.

Хорошо.

Хоть тут послушался.

Его взгляд скользнул по комнате. По столу. По трем коробам трав. По Мире и Грете, замершим так, будто в кабинет вошёл не мужчина, а проверка богов. По вычищенным инструментам. По отдельным стопкам полотна.

— Я смотрю, — произнёс он, — вы за полдня успели объявить войну грязи, безграмотности и всему хозяйственному укладу разом.

— Только тому, что особенно раздражало, — сухо отозвалась Алина. — Остальному дам шанс до завтра.

Уголок его рта дрогнул.

Очень быстро.

Но Мира и Грета всё равно это увидели. И, разумеется, тут же уткнулись в коробы с травами так, будто их внезапно начала страшно волновать судьба корня ледяницы.

Умницы.

— Вы что-то хотели? — спросила Алина.

— Проверить повязку.

— Или меня?

— Это уже зависело от того, что увижу.

Она указала на табурет у окна.

— Садитесь. Раз уж пришли добровольно, не буду тратить силы на охоту.

Рейнар медленно сел.

И по тому, как Грета в этот момент замерла с пучком травы в руке, Алина поняла: для окружающих всё это выглядит уже не просто странно. Почти немыслимо. Генерал-дракон сидит на табурете в бывшей кладовке и позволяет жене командовать собой как нерадивым пациентом.

Очень хорошо.

Пусть крепость привыкает.

Она подошла к нему.

Слишком близко.

Опять.

И снова тело, проклятое чужое тело, слишком явно отметило запах чистой кожи, дыма, холодного воздуха и мужчины, который по всем правилам должен был раздражать её куда сильнее, чем притягивать.

— Развязывайте, — сказала Алина.

— Вы забываетесь в приказах.

— А вы — в выздоровлении.

Он не спорил.

Только смотрел снизу вверх, пока она осторожно разматывала бинт. Кожа под повязкой была всё ещё горячей, но уже не так нехорошо. Края рубца спали. Дренаж сработал. Выделения меньше. Не прекрасно. Но жить будет.

— Лучше, — сказала она.

— Какое счастье. Значит, я ещё успею помучить вас своим присутствием.

— Не переоценивайте себя. Меня сейчас больше мучает этот корень. — Она кивнула на стол. — Никто толком не знает, для сна его жгут или для кашля. В вашем доме удивительно творческий подход к травам.

Рейнар повернул голову к столу.

— Вы решили изучить всё сразу?

— Да. Потому что враг слишком любит пользоваться тем, что другие считают “женским”, “бытовым” или “лечебным”. А я больше не собираюсь глотать ничего, не зная, что это делает.

Он молчал.

Потом очень тихо спросил:

— Вы правда не помните прежнюю себя?

Вопрос был задан ровно.

Почти спокойно.

Но Алине хватило одного этого “прежнюю”, чтобы понять: для него это важнее, чем кажется.

Она завязала последний узел медленнее, чем нужно.

— А вы бы хотели? — спросила в ответ.

— Я хотел бы знать, кто именно смотрит на меня сейчас.

Вот.

Опять.

Не муж, пытающийся вернуть жену.

Мужчина, которому нужна правда, даже если она ему не понравится.

Очень неудобный человек.

Очень опасно, что ей это нравилось.

— Скажем так, — тихо произнесла Алина. — Та женщина, которую вы знали, слишком долго жила в страхе. Эта — устала бояться.

Он смотрел на неё долго.

Слишком долго.

Мира и Грета уже делали вид, что обеих страшно волнует сортировка льна по размерам.

Правильно.

Потому что воздух между ними снова стал другим.

Тяжелее.

Тише.

Личнее, чем следовало бы.

— Это объясняет многое, — сказал Рейнар наконец.

— Например?

— Почему я всё чаще не узнаю собственную жену.

Слова прозвучали жёстче, чем могли бы.

И всё же в них было не обвинение.

Почти растерянность.

Тёмная, опасная, спрятанная очень глубоко.

Алина резко выпрямилась, спасаясь работой. Отошла к столу. Взяла короб с ледяницей.

— Тогда привыкайте.

— Вы так уверены, что останетесь?

Она подняла на него глаза.

— А вы так уверены, что меня отсюда вынесут?

В кабинете стало очень тихо.

Рейнар медленно поднялся с табурета. Боль в плече мелькнула в его лице лишь тенью, но Алина всё равно заметила.

Он подошёл ближе.

Слишком.

На этот раз даже Мира и Грета отступили к стене почти одновременно, как будто их сдвинул единый прилив здравого смысла.

— Я уверен, — тихо сказал он, — что тот, кто попробует, сначала будет иметь дело со мной.

И вот это ударило сильнее, чем следовало.

Потому что сказано было без красивости. Без флирта. Без сомнения.

Как факт.

Как обещание.

Почти как угроза всему остальному миру.

Алина ненавидела, как легко её тело откликалось на такие вещи.

— Очень великодушно, милорд, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал суше, чем внутри. — Но у меня и самой неплохо получается отбиваться.

— Я заметил.

— Тогда не нависайте. Я думаю хуже.

— Лжёте. Вы думаете ещё хуже, когда вас не задевают.

Уголок её рта дёрнулся.

Проклятье.

Он уже слишком хорошо научился отвечать в её ритме.

— Уходите, — сказала она. — У меня тут дисциплина, иглы и зелья. Вы не вписываетесь в методичку.

— Я всё чаще это слышу.

— И всё реже огорчаетесь.

Он ещё секунду смотрел ей в лицо.

Потом всё-таки отступил.

Слишком медленно.

Как человек, который привык брать пространство силой и только теперь учится иногда оставлять его добровольно.

У двери он остановился.

— К вечеру пришлют ступку, мешочки и новый шкаф под травы. Я уже распорядился.

Алина моргнула.

— Вы подслушивали?

— Нет. Просто знаю, как выглядит ваш взгляд, когда вы мысленно перестраиваете полк, лазарет и, вероятно, весь мир заодно.

— Вы мне льстите.

— Боюсь, нет.

Он ушёл.

А Мира, простояв ещё две честные секунды у стены, медленно перевела дыхание.

— Миледи…

— Даже не начинай.

— Я ничего.

— Вот и молчи.