Но теперь уже иначе.

Не огнём.

Пеплом после него.

Они оба знали, что произошло.

Оба знали, что это было ошибкой.

И оба — что ошибка может повториться, стоит им остаться наедине ещё чуть дольше.

Вот это пугало сильнее всего.

— Значит, — тихо сказала Алина, — этого всё-таки не было?

Рейнар подошёл ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы голос, которым он ответил, лёг по коже как тёплое лезвие.

— Было.

Пауза.

Тяжёлая. Живая.

— И именно поэтому, — продолжил он, — вы больше не останетесь со мной наедине дольше, чем нужно для дела.

Она уставилась на него.

Почти оскорблённо.

Почти с облегчением.

Почти со страхом.

— Это сейчас прозвучало как наказание или как попытка спасти нас обоих?

— Да.

Вот после этого ей уже действительно хотелось смеяться.

И плакать.

И целовать его снова.

Ужасно.

Совершенно ужасно.

Она отвела взгляд первой.

— Идите к своей карете, милорд. Пока я не решила, что ваш самоконтроль всё-таки переоценён.

Уголок его рта дрогнул.

Опять.

— Уже решил, что он переоценён, — тихо сказал Рейнар. — С того момента, как поцеловал вас.

И вышел прежде, чем она успела придумать, что на это ответить.

Карета качнулась на первом же повороте так резко, что Алина ударилась плечом о мягкую стенку и тут же возненавидела и дорогу, и закрытое пространство, и собственное тело, слишком хорошо помнившее, что случилось меньше четверти часа назад.

Рейнар сидел напротив.

Слишком близко для чужого мужчины.

Слишком далеко для того, с кем только что случилась ошибка, которую оба пытались назвать именно так, будто от этого она становилась менее настоящей.

Закрытая карета была тёплой, тёмной и почти неприлично тесной. За окном ещё держался серый, колючий вечер. По крыше иногда хлестал мелкий снег. Внутри пахло дорожной кожей, железом, мужским теплом, травами из её сумки и тем остаточным напряжением, которое не смоешь никаким холодом.

Алина сидела прямо, слишком прямо. Пальцы лежали на коленях недвижно, как у хорошей мёртвой леди на портрете.

Только внутри всё было совсем не мёртвым.

Рейнар молчал.

И это было хуже разговора.

Потому что в тишине она слишком ясно слышала: стук колёс, собственное дыхание, боль в его плече, которую он снова пытался спрятать, и вкус его поцелуя, который, как назло, всё ещё не ушёл с губ.

Проклятье.

— Если вы ещё хоть раз посмотрите на меня так, будто собираетесь пожалеть, я выпрыгну на ходу, — сказала она, не выдержав.

Уголок его рта дрогнул.

Очень слабо.

Очень опасно.

— Я не жалею, — ответил он.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Это должно избавить вас от глупых мыслей.

— У меня сейчас одна глупая мысль. Что нужно было ехать одной.

— И сразу умереть с комфортом?

Алина резко подняла на него взгляд.

— Вы снова начинаете.

— А вы снова делаете вид, будто бессмертны.

Вот так.

Почти привычно.

Почти безопасно.

И именно поэтому особенно страшно.

Она отвернулась к окну.

За стеклом мелькали чёрные деревья, снежная обочина и редкие огни. Дорога к северному постоялому двору шла через старый мост, а дальше — вдоль оврага и низких хозяйственных построек. Там вполне можно было устроить и засаду, и фальшивые похороны, и исчезновение одной повитухи так, чтобы к утру от неё осталась только история.

Очень удобно.

— Что вы думаете? — спросил Рейнар через минуту.

Алина поняла не сразу.

— О чём?

— О Лавине Кест. О вуали. О том, почему им понадобилось хоронить живую женщину.

Она медленно выдохнула.

Работа.

Хорошо.

Так проще.

— Думаю, — сказала она, — что они уже не пытаются просто убрать неудобных людей. Они начали управлять версиями событий. Живая повитуха слишком опасна. Мёртвая — удобна. Её можно оплакать, похоронить и использовать как приманку. И, — она посмотрела на него, — на это решится не слуга и не случайная стерва из предместья. Это делает тот, кто привык планировать на несколько ходов вперёд.

Рейнар слушал, не двигаясь.

Только взгляд был слишком внимательным.

— И этот кто-то внутри, — добавила Алина. — Не обязательно в вашем кабинете. Но внутри круга, которому доступны ключи, дороги, повитухи, слухи о наследнике и мои привычки.

Он чуть склонил голову.

— Продолжайте.

— Пока у нас была только грязь снизу — буфетная, бельевая, лекарства, уголь, служанки. Теперь есть другое. Подготовка комнаты для “матери наследника”, доступ к повитухе высокого уровня, связь со столицей, влияние на дом Эстор и достаточно наглости, чтобы бросить мне колбу под носом у вашей охраны. Это уже не кухня. Это уровень человека, которого здесь не спрашивают дважды.

Тишина в карете стала плотнее.

Рейнар отвёл взгляд первым.

К окну.

К чёрному стеклу, в котором на миг отразился его профиль.

— Вы кого-то уже почти назвали, — произнёс он тихо.

Не вопросом.

Она почувствовала, как по спине проходит короткий холодок.

Почти назвала, да.

Но именно почти.

Потому что пока всё упиралось в круг, а не в одно лицо.

Слишком мало.

Слишком скользко.

И потому, что имя, которое первым всплывало в голове, было слишком опасно произносить без железа в руках.

— Я почти назвала положение, — ответила Алина. — Не человека.

— Это не одно и то же?

— Иногда положение опаснее. Лицо можно убрать. Место — займёт другого.

Он медленно кивнул.

А потом, неожиданно для неё, сказал:

— Вы правы.

Одно простое признание.

Но оно легло между ними так тяжело, будто карета вдруг стала ещё меньше.

Потому что после поцелуя, после спора, после его приказа и её упрямства слышать это от него было почти интимнее прикосновения.

Проклятье.

Алина опустила взгляд на свою сумку. Проверила на ощупь склянки, ткань, ножницы, бинт, маленький мешочек с солью, мёд, порошок для горячки и настой горькой мяты.

Руки должны были что-то делать.

Иначе начнут помнить лишнее.

— Если Лавину действительно долго травили той же дрянью, что шла через буфетную, — тихо сказала она, — мне нужно будет быстро понять, она просто жертва или соучастница, которую решили убрать слишком поздно.

— Вы думаете, она могла играть на них?

— Я думаю, повитуху высокого уровня не зовут тайком в чужой дом просто так. Она либо увидела больше, чем должна, либо согласилась на что-то, а потом стала опасной. Одно другому не мешает.

Рейнар смотрел на неё слишком спокойно.

Слишком прямо.

— И если она виновата?

Алина подняла глаза.

— Тогда я всё равно сначала вытащу её с того света. А потом вы уже сможете решать, с какого конца начинать допрос.

— У вас странное милосердие.

— У меня профессиональная жадность. Я предпочитаю, чтобы свидетели сначала дышали.

На этот раз он действительно почти улыбнулся.

Почти.

И от этой тени живого на его лице внутри у неё опять что-то опасно дёрнулось.

Карета качнулась на мосту.

Алина ухватилась за ремешок у стены. Рейнар подался вперёд одновременно, будто собирался удержать её прежде, чем она вообще пошатнётся.

И остановился.

Только рука на мгновение зависла в воздухе между ними.

Плохая секунда.

Очень.

Он медленно опустил её обратно на колено.

— Вы всё ещё слишком бледны, — сказал он.

— А вы всё ещё слишком много замечаете.

— Это входит в мою работу.

— Лжёте.

Вот и всё.

Слово вырвалось само.

Тихо.

Почти без злости.

Рейнар не ответил сразу.

И это молчание сказало больше любого объяснения.

Когда карета остановилась у постоялого двора, Алина почувствовала почти благодарность к холоду снаружи. Он хотя бы отрезвлял.