Двор был маленьким, грязным, продуваемым со всех сторон. За низкой изгородью темнели сараи. Над входом в постоялый дом качался тусклый фонарь. У крыльца уже стояли двое людей Тарра и худой, мрачный священник в сером плаще — тот самый, которого “купили молчать, пока он не поймёт, кто заплатит больше”.

Очень уютно.

Рейнар вышел первым. Подал руку. Не как даме. Как человеку, которого в любой момент могут выбить из-под ног вместе с доской крыльца.

Алина, разумеется, хотела отказаться.

И, разумеется, не отказалась.

Потому что ступени были в наледи, а тело слишком устало, чтобы лгать о независимости без последствий.

Его ладонь сомкнулась на её пальцах крепко. Тёплая даже на морозе.

Слишком.

Он отпустил сразу, как только она ступила на землю.

Но кожа всё равно успела всё запомнить.

Внутри постоялого двора их ждали на втором этаже, в дальней комнате.

Лавина Кест оказалась меньше, чем рисовало воображение. Не величественная повитуха с видом жрицы женских тайн, а сухощавая женщина лет пятидесяти с сильными руками, седой прядью у виска и лицом, которое когда-то, должно быть, умело быть красивым, но потом отдало всё нужное работе. Сейчас оно было серым. Тяжёлым. Почти неузнаваемым от лихорадки.

Она лежала на узкой кровати, поверх дорожного пледа. На губах — сухая трещина. Под глазами — чёрные тени. На шее, под самым ухом, едва заметный след укола или слишком тонкой иглы. Дыхание частое, поверхностное. Пальцы время от времени вздрагивали так, будто она пыталась что-то схватить и не могла.

Хорошо.

Жива.

Плохо.

Надолго ли — непонятно.

Алина подошла к ней сразу, не тратя времени на приветствия. Поднесла свечу ближе, посмотрела зрачки, язык, дыхание, ощупала запястье.

— Ей давали ещё что-то после того, как нашли? — спросила она, не оборачиваясь.

— Только воду, — ответил один из людей Тарра. — И тёплое одеяло.

— Воду чем поили?

— Из кружки.

— Кто из вас тёр ей лицо снегом? — спросила Алина очень спокойно.

Мужчина замолчал.

Через секунду виновато кашлянул священник:

— Я велел, чтобы не уснула насовсем.

— В следующий раз, отец, если захотите помочь, лучше просто постойте в углу и помолитесь без рук.

Священник вспыхнул. Но спорить не стал.

Правильно.

Алина снова наклонилась к Лавине.

Запах. Подсохшая сладость. Легкий анисовый след. Под ним — дрянь. Та же школа, тот же почерк, только доза другая. Не на сон. На выжженное сознание, жар и тихую смерть под видом дорожной простуды.

— Она не умрёт прямо сейчас, — сказала Алина. — Но если мы не заставим её пить и не вытащим остатки дряни, к утру может уйти в провал.

— Что нужно? — сразу спросил Рейнар.

Он стоял у кровати с другой стороны, и сейчас, в рабочем тоне, это вдруг показалось почти спасением.

Не смотреть на рот.

Не помнить.

Просто делать.

— Горячая вода. Чистая миска. Соль. Мёд. И крепкий отвар горькой мяты, если у этих людей вообще есть что-то, кроме вина и дырявых простыней.

Тарр уже ушёл, не дожидаясь конца фразы.

Очень хороший капитан.

Алина осторожно приподняла Лавине голову, проверила шею ещё раз, ощупала за ухом. Укол тонкий, старый на несколько часов. Значит, не только через сироп. Значит, добивали увереннее. Или удерживали дозу точно.

— Это не повитушечья ошибка, — пробормотала она. — Это человек, который умеет рассчитывать.

— Сможет говорить? — спросил Рейнар.

— Если повезёт.

— Нам редко везёт.

— Наконец-то в чём-то честность.

Он не ответил.

Именно в этот момент Лавина тихо застонала.

Губы её дрогнули. Глаза под веками заметались.

Алина быстро смочила полотно, провела по лбу, по вискам.

— Лавина. Слушайте меня. Не уходите. Откройте глаза.

Первые попытки были пустыми.

Потом веки дрогнули сильнее.

Женщина закашлялась, рвано вдохнула и всё-таки приоткрыла глаза — мутные, серо-зелёные, наполненные страхом ещё прежде, чем к ним вернулось узнавание.

Она увидела Алину первой.

Потом Рейнара.

И тут же попыталась отшатнуться, хотя сил на это почти не было.

— Нет… — выдохнула она. — Нет… не снова… я сказала, не стану…

Алина крепче удержала её плечо.

— Тихо. Вы не у них. Вы на северном тракте. У генерала Вэрна. И если хотите выжить, вам придётся смотреть на меня, а не умирать красиво назло всем сразу.

Лавина с трудом сфокусировала взгляд.

— Аде… леди… — пробормотала она.

Вот.

Узнала.

Хорошо.

— Да, — тихо сказала Алина. — Я. Что вы видели?

Рейнар молчал.

Но она чувствовала его взгляд почти физически.

Не на Лавине.

На ней.

Как будто сама эта сцена уже многое говорила ему о том, что связывало прежнюю Аделаиду с этой женщиной.

Лавина судорожно облизнула губы.

— Я не хотела… — голос срывался. — Мне сказали… просто осмотреть… просто подтвердить… “слабость по-женски”... потом — что нужно будет ещё раз… для дома… для наследства…

Алина обменялась быстрым взглядом с Рейнаром.

Вот оно.

— Кто сказал? — спросила она.

Лавина закрыла глаза, будто сама память жгла сильнее яда.

— Женщина… из дома… не хозяйка… но… — она закашлялась, всё тело свело. — Но приказывали ей, как хозяйке…

Рейнар подался ближе.

— Имя.

— Я не видела лица… всегда в вуали… но голос…

Она снова открыла глаза. Посмотрела прямо на Алину.

Не на него.

На неё.

— Я слышала её в вашем коридоре… в северном крыле… с теми, кто имеет ключи от личных покоев генерала… с теми, кого слуги не смеют задерживать…

Внутренний круг.

Прямо.

Но всё ещё не имя.

Алина стиснула зубы.

— Что она хотела от вас?

— Чтобы я сказала… что дом ждёт дитя… или будет ждать скоро… чтобы были бумаги… основание… чтобы, если что-то случится, уже не спорили, кому готовить комнаты…

Проклятье.

И снова — не просто слух.

Документ.

Повитуха нужна была не только для родов. Для легитимации лжи.

Рейнар произнёс очень тихо:

— И вы согласились?

Лавина дёрнулась как от удара.

— Сначала… нет. Потом… мне показали платёж… и печать… сказали, что это воля дома… что жена всё равно больна, а дому нужен порядок… — на глазах у неё выступили злые, бессильные слёзы. — Я дура. Я не подписала, но приехала. Увидела ту комнату. Люльку. Ткани. И поняла, что они готовят не помощь, а замену.

— Кто дал вам печать? — резко спросила Алина.

Лавина зажмурилась.

— Не в руки. Бумагу принесла служанка из внутреннего крыла. А рядом стояла… другая. В чёрном. С кольцом. Чёрный камень, золото по краю. Я подумала — северный дом. Но не знала, какой.

Кольцо с чёрным камнем.

Слишком много таких уже мелькало вокруг.

Селина.

Хельма.

Северный круг.

Но всё ещё — круг, не имя.

Рейнар стиснул пальцы на спинке кровати.

Костяшки побелели.

— Голос, — сказал он. — Опишите голос.

Лавина затрясла головой.

— Спокойный… низкий для женщины… как будто она привыкла, что её слушают. И говорила не как гостья. Как человек, который давно считает этот дом своим.

Вот.

Вот где почти сошлось.

И именно там всё ещё не хватало последнего шага.

Алина почувствовала это почти физически — как зуд под кожей от незавершённого шва.

— Вы видели кого-то ещё? — спросила она. — Мужчину? Писца? Человека, который носил бумаги к генералу?

Лавина долго молчала.

Потом выдохнула:

— Один раз… в комнате за ширмой… когда думали, что я уже ушла… мужчина сказал: “Если Рейнар узнает раньше времени, будет кровь”. А она ответила: “Не узнает. Он слишком долго не смотрел”. — Глаза повитухи снова открылись. — Я не видела его. Только сапоги. Военные. И плащ с мехом по краю.

Военные сапоги.

Внутренний круг.

Человек, которому не нужно объяснять, кто такой Рейнар — по имени, не по титулу.