Алина медленно выпрямилась.

Тварь.

Одна или не одна — но это уже точно не прислуга, не одна Хельма, не случайный яд.

Это кто-то, кто стоял достаточно близко к самому генералу, чтобы знать его слепые места, его распорядок, его доверие и даже то, как долго он не смотрел на жену.

И вот это было уже не просто покушение.

Это было предательство изнутри.

Она обернулась.

Рейнар стоял неподвижно.

Только в глазах было то опасное, выжженное изнутри спокойствие, которое у сильных мужчин появляется перед тем, как они начинают ломать не мебель, а чьи-то жизни.

— Вы слышали, — тихо сказала она.

— Да.

Одно слово.

Тяжёлое.

Бездонное.

Лавина снова задрожала.

Алина тут же вернулась к ней, заставила сделать ещё глоток тёплой воды, поднесла мёд с солью, проверила дыхание.

— Не уходите, — сказала она уже мягче. — Вы мне ещё нужны живой. Значит, будете злиться и дышать. Порядок?

Женщина слабо кивнула.

— Я не хотела… убивать…

— Знаю. Но помогали вы не тем.

Лавина закрыла глаза.

Стыд иногда лечит лучше яда. Если человек успевает дожить до него.

Тарр вошёл без стука. На лице — тот собранный мрак, который у него появлялся всякий раз, когда дела становились уже не просто грязными, а политически вонючими.

— Милорд. Нашли кое-что в её фургоне.

Он положил на стол тонкую папку, перетянутую шнуром. Внутри оказалось два листа: один — чистый бланк с печатью северной канцелярии. Второй — почти заполненный, но не подписанный.

Алина взяла его первой.

И замерла.

Это была заготовка заключения.

О “женском осмотре”.

Аккуратный текст, по которому выходило, что “положение дома требует скорой и законной заботы о наследственной линии, поскольку нынешняя супруга долгое время не проявляла способности к надёжному исполнению брачного долга и вынашиванию жизнеспособного потомства”.

Тварь.

Холодный, аккуратный, канцелярский нож.

Бумага, которой можно было убить не хуже верёвки.

— Это уже не слухи, — тихо сказала Алина. — Это подготовка к официальной замене.

Рейнар протянул руку.

Она отдала лист не сразу.

Пальцы соприкоснулись.

Только на миг.

Но после того, что уже было между ними, этот миг обжёг почти сильнее поцелуя.

Он прочёл текст до конца.

И очень медленно сложил лист вдвое.

— Кто мог составить такое? — спросил Тарр.

Алина ответила раньше, чем Рейнар.

— Человек, который знает устройство дома, язык канцелярии, ход наследственных дел и то, что прежнюю Аделаиду уже давно считают полубольной тенью.

— То есть? — тихо спросил капитан.

Она подняла глаза.

— То есть это кто-то из внутреннего круга генерала. Или очень близко к нему. Слуга так не пишет. Случайная любовница так не оформляет. А северная родня без доступа к его покоям и к его домашнему распорядку так глубоко не входит.

Тарр мрачно кивнул.

Рейнар молчал.

И вот это молчание было хуже всего.

Потому что она почти видела, как в его голове начинают выстраиваться имена. Лица. Привычные голоса. Те, кто входил в дом слишком свободно. Те, кто имел право не стучать. Те, кому он позволял больше.

Селина.

Хельма.

Дорна.

Кто-то из его старых людей.

Кто-то, кого он знал слишком давно, чтобы сразу ударить.

Алина поняла это по одному движению его руки — слишком ровному, слишком контролируемому, когда человек сдерживает не только ярость, но и необходимость немедленно выбрать между долгом и личным прошлым.

— Вы уже почти знаете, — тихо сказала она.

Он поднял на неё взгляд.

Тёмный. Тяжёлый.

— Почти.

— Но не хватает последнего.

— Да.

— Значит, не называйте имя, пока не будет железа.

На секунду у него в лице мелькнуло что-то почти болезненное.

Потому что именно это он и собирался сделать.

Назвать.

Сразу.

Опасно.

Почти наверняка.

Без достаточного доказательства.

— Я не мальчик, — тихо сказал Рейнар.

— А я не ваша совесть. Но если вы сейчас ударите не туда, настоящий убийца успеет сжечь ещё десять бумажек и повесить вину на первую удобную женщину.

Он смотрел на неё долго.

Слишком.

Потом очень медленно кивнул.

Вот так.

Опять.

И именно это пугало всё сильнее: он всё чаще не просто слышал её. Он начинал опираться.

Проклятье.

Тарр перевёл взгляд с одного на другую. Слишком умный капитан, чтобы не замечать лишнее. И слишком преданный, чтобы сказать хоть слово.

— Что делать с бумагой? — спросил он.

— Никому не показывать, — ответил Рейнар. — Пока.

— И с Лавиной? — добавила Алина. — Если они узнают, что она жива, придут добивать.

— Уже не придут сюда, — спокойно сказал он. — Я поставлю людей.

Она почти усмехнулась.

— И вы ещё удивляетесь, что я называю это клеткой.

— Это не клетка. Это сохранение свидетеля.

— Удобно, что вы можете одной фразой обосновать всё на свете.

Уголок его рта дёрнулся.

Почти.

Только почти.

Лавина застонала сильнее. Алина тут же вернулась к ней, поправила ткань на лбу, проверила пульс, дала ещё воды.

— До утра её трогать нельзя, — сказала она. — Ни допросов, ни страшных мужских лиц над кроватью, ни ваших любимых резких вопросов.

— А ваши можно? — спросил Рейнар.

Она даже не обернулась.

— Мои хотя бы не убивают раньше времени.

Тарр всё-таки кашлянул в кулак, пряча реакцию.

Хорошо.

Пусть в комнате будет хоть что-то живое, кроме лихорадки и угроз.

Через час они уже возвращались в крепость.

Не потому, что Алина хотела. Потому, что нужное было сделано, а оставаться на тракте означало подарить врагам ещё одну возможность.

Карета снова была тесной.

Снова тёплой.

Снова слишком молчаливой.

Но теперь внутри неё жил ещё и новый вес.

Почти найденное имя.

Почти сложившийся круг.

Почти доказанная правда.

Алина сидела, глядя в темноту за окном, и впервые за долгое время чувствовала не бессилие, а почти физическую близость к ядру.

Они почти дошли.

Почти.

И именно это было самым опасным моментом любой охоты.

Когда начинаешь верить, что зверь уже у стены.

— Вы всё ещё думаете о ней, — тихо сказал Рейнар.

Она не сразу поняла.

— О ком?

— О той, кого почти назвали.

Алина медленно повернула голову.

Он сидел напротив, облокотившись о стенку кареты, чуть бледнее обычного, с усталостью у глаз и тем самым выражением, которое делало его похожим не на генерала, а на человека, давно не позволявшего себе настоящих ошибок.

Слишком поздно.

Одну они уже допустили.

— Думаю, — честно сказала она. — И о том, что самое страшное — не то, что она хотела меня убрать. А то, как уверенно строила себе место после.

— Вы почти уверены, кто это.

— Почти.

— Почему не говорите?

Вот она.

Грань.

Алина медленно выдохнула.

— Потому что пока это не имя, а чувство логики. А вы, если я назову вслух, уже не сможете это не услышать.

Он долго смотрел на неё.

— Вы боитесь ошибиться?

— Нет. — Она подняла глаза. — Я боюсь, что окажусь права слишком рано.

И это было честнее, чем следовало.

Рейнар не отвёл взгляда.

Только пальцы на колене сжались чуть сильнее.

— Тогда назовёте, когда будет можно.

— Да.

Тишина после этого легла уже не враждебно.

Тяжело. Но ровно.

Как между людьми, которые идут по одному лезвию и понимают: падать будут оба.

Проклятье.

Карета качнулась на въезде в крепость.

Алина невольно подалась вперёд.

Рейнар поймал её взглядом раньше, чем она успела сделать вид, будто всё в порядке.

Снова.

Всегда.

— Что? — резко спросила она.

— Вы устали.

— Блестящий диагноз.

— И всё равно завтра полезете в книги, склад и людей.