Не он.

Она.

Потому что подалась навстречу так же жадно, так же отчаянно, так же не по правилам. Пальцы сами вцепились в ткань его мундира у груди. Тело — предательское, живое, измученное — будто вспомнило за секунду всё, чего оно не получало ни в прежней жизни, ни в этой: не нежность даже, а силу, направленную не на разрушение, а на неё.

Это длилось слишком долго.

Или слишком мало.

А потом он вдруг отстранился.

Резко.

Как человек, который не просто остановился — почти вырвал себя из этого.

Они остались в нескольких дюймах друг от друга, дыша слишком быстро, слишком громко, слишком живо для комнаты, где ещё недавно обсуждали покушение и похороны повитухи.

Алина смотрела на него и впервые за всё это время по-настоящему испугалась.

Не врагов.

Не яда.

Не крепости.

Этого.

Себя рядом с ним.

Его рядом с собой.

Потому что теперь уже нельзя было делать вид, будто между ними только власть, взаимное раздражение и необходимость.

Теперь тело сказало правду раньше головы.

А это всегда хуже.

Рейнар первым отвёл взгляд.

Очень плохой знак.

Потому что человек его склада не отворачивается просто так.

— Этого не должно было быть, — сказал он хрипло.

Как будто каждое слово царапало горло.

Алина усмехнулась — коротко, почти зло, только чтобы не показать, как сильно дрожат пальцы.

— Потрясающе. Я как раз собиралась сообщить то же самое.

Он поднял на неё взгляд.

В глазах всё ещё стояло то тёмное, живое, горячее, от чего у неё подкашивались колени ещё сильнее, чем от усталости. Но теперь под этим уже лежало и другое.

Самоконтроль.

Испуг.

Почти ярость — на себя, на неё, на само существование этой минуты.

— Вы должны держаться от меня дальше, — тихо сказал Рейнар.

Вот это почти заставило её рассмеяться вслух.

Почти.

— Я? — переспросила Алина. — Очень удобно, милорд. Особенно с учётом того, кто здесь только что решил проверить мою дисциплину ртом.

Уголок его рта дёрнулся. Не в улыбке. Скорее от боли.

— Не начинайте.

— А вы не приказывайте мне после этого, как стоять и дышать.

Тишина снова упала между ними.

Но теперь она была уже совсем другой.

Не натянутой.

Обожжённой.

Как ткань после пламени, которое вроде бы удалось сбить, но запах гари останется надолго.

Рейнар медленно провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с него хоть часть того, что выдала эта близость.

— Я не должен был этого делать, — сказал он.

— Нет.

— И вы тоже.

Она замерла.

Вот так.

Честно.

Без смягчений.

И именно потому это ударило по больному.

— Благодарю, — сказала Алина очень ровно. — Чудесно знать, что хотя бы в этом вы готовы разделить ответственность.

— Я не об этом.

— А о чём?

Он подошёл к окну.

Слишком резко.

Слишком явно пытаясь вернуть между ними пространство, воздух и власть над собственным телом.

— О том, — произнёс он, не оборачиваясь, — что после этого мне будет ещё труднее делать то, что нужно.

Она стояла, всё ещё чувствуя вкус его поцелуя на губах, и ненавидела, как сильно эти слова задели.

Потому что понимала: он не играет.

Для него это не интрижка, не разрядка и не мужская прихоть.

Это настоящая угроза контролю.

Его.

Её.

Именно поэтому так страшно.

— А мне, значит, легко? — спросила она тише.

Он всё-таки повернулся.

Очень медленно.

— Нет.

И снова — одно это короткое слово сделало хуже, чем длинное объяснение.

Потому что в нём была правда.

А правда между ними в последнее время стала слишком опасной привычкой.

Алина опустила взгляд на свои руки.

Они всё ещё слегка дрожали.

От злости.

От усталости.

От того, что хотелось одновременно ударить его и снова притянуть.

Проклятье.

— Значит, — сказала она, стараясь вернуть голосу холод, — договоримся так. Этого не было.

Уголок его рта дрогнул уже почти по-настоящему.

Горько.

— Лжёте вы всё-таки отвратительно.

— Это временно.

— Нет. Это стабильно.

Вот теперь она действительно почти улыбнулась.

Ненавидела себя за это.

И его тоже.

Но улыбка всё же мелькнула.

Слишком живая.

Слишком их.

И именно поэтому оба сразу погасили её, будто даже это уже было роскошью, которую нельзя себе позволять.

В дверь коротко постучали.

Разумеется.

Мир, к счастью, не собирался давать им даже минуту на осознание собственной глупости.

Тарр вошёл, едва получив разрешение.

И сразу замер.

Ненадолго. Но достаточно, чтобы Алина поняла: вид у них обоих, вероятно, был не тем, с каким обсуждают только допросы и охрану.

Очень хорошо.

Очень плохо.

Капитан, впрочем, был слишком хорош, чтобы позволить лицу сказать хоть что-то.

— Милорд. Миледи. Есть новости по повитухе.

Рейнар сразу собрался обратно в железо.

— Говори.

— Лавина Кест жива.

Алина резко подняла голову.

— Что?

— Жива, — повторил Тарр. — Но до похорон дело действительно почти дошло. Её нашли за городским мостом, в старом фургоне травницы. Без сознания, с лихорадкой и следами той же сладкой дряни в крови — если миледи позволят так выразиться. — Он бросил короткий взгляд на Алину. — Кто-то хотел, чтобы все решили, будто она умерла по дороге. Уже даже распустили слух и подготовили отпевание.

Вот и всё.

Приманка была настоящей.

Настолько, что почти успела стать телом.

Алина почувствовала, как внутри снова включается работа. Быстро, резко, без жалости к остаткам их с Рейнаром недавнего безумия.

— Где она сейчас?

— На постоялом дворе у северной дороги. Наши люди держат место. Местный священник уже куплен — молчит, пока не поймёт, кто заплатит больше.

— Прекрасно, — выдохнула Алина. — Просто восхитительно.

Рейнар посмотрел на неё.

И в этом взгляде уже не было ни следа от недавнего поцелуя.

Или он очень хорошо спрятал.

— Вы никуда не поедете, — сказал он.

Вот.

Опять.

Она закрыла глаза на секунду.

Только на секунду.

— Даже не начинайте.

— Уже начал.

— Там живая женщина после отравления, которая может опознать тех, кто её брал. И вы хотите снова отправить меня ждать в крепости?

— Я хочу, чтобы вы остались живой.

— А я хочу получить правду раньше, чем её выжгут.

— Аделаида.

— Нет, Рейнар.

Имя вылетело само.

Первый раз так.

Без “милорд”.

Без защиты.

Без дистанции.

И это ударило по обоим не хуже поцелуя.

Он замер.

Тарр очень разумно посмотрел в сторону стены, словно та внезапно стала важнейшей частью комнаты.

Алина поняла свою ошибку мгновенно.

Слишком поздно.

— Я поеду, — сказала она уже тише, но твёрже. — Вы можете запретить мне выйти одной. Хорошо. Но тогда едете со мной. Потому что если Лавина Кест ещё жива, у нас не часы — у нас минуты.

Рейнар смотрел долго.

Слишком долго.

А потом сказал то, чего она меньше всего ждала:

— Хорошо.

Она моргнула.

— Что?

— Хорошо. Вы едете. Со мной. Под охраной. И если после этого вы ещё раз решите, что мой приказ о крепости был прихотью, я лично привяжу вас к столбу в лечебнице, чтобы у вас хотя бы была приличная причина меня ненавидеть.

Проклятье.

Вот за это ей хотелось его ударить.

И, что хуже, именно за это — почти поцеловать снова.

Совсем плохой набор реакций.

— Вы невыносимы, — сказала Алина.

— Поздно жаловаться.

Тарр кашлянул:

— Милорд, выдвигаться сейчас?

Рейнар не сводил взгляда с Алины.

— Через десять минут. Закрытая карета. Двое впереди, двое сзади. И ни одного слова по крепости, куда именно мы едем.

— Да, милорд.

Когда капитан ушёл, комната вновь стала опасно тихой.