Девочка только крепче вцепилась в юбку матери.

Алина коснулась лба мальчика. Горячий. Горло раздражённое. В груди хрипит, но не глубоко. Сколько дней? Чем поили? Где спит? Чем топят? Всё это она выспрашивала уже почти машинально, пока Мира записывала и подавала чистую ткань.

— Муж где? — спросила Алина, услышав, что у Рады двое детей и оба третий месяц мёрзнут в одной комнате над лавкой.

Женщина опустила глаза.

— На службе, миледи.

— На какой?

Пауза.

Очень короткая.

И потому слишком красноречивая.

— Был, — тихо сказала она. — На западной линии. Его уже полгода как нет. А пайка осталась половинная. Сказали, без бумаги о смерти не положено полное довольствие. А бумагу кто мне даст?

Вот.

Вот и оно.

Ненужные жёны.

Те, чьи мужчины ушли на войну, умерли, пропали, не вернулись — а сами женщины остались в серой зоне между “ещё жена” и “уже никто”. Ни вдова по закону, ни жена по факту. Просто удобная дыра в ведомостях.

Алина почувствовала, как внутри снова холодеет.

Не от жалости.

От слишком понятного узнавания.

Системы лгут одинаково в любом мире. Просто слова у них разные.

— Кто выдаёт довольствие семьям? — спросила она, не оборачиваясь.

Тарр у двери ответил сразу:

— Интендантский двор. Через хозяйственную канцелярию и списки караульных.

— Прекрасно, — сказала Алина. — Значит, к вечеру мне нужны эти списки.

Рада подняла голову так резко, будто не поняла.

— Миледи… не надо. Я не за этим пришла. Я только хотела, чтобы вы на Тима посмотрели. Он ночью свистит грудью, а старый лекарь велел ждать, пока “само либо прорвётся, либо пройдёт”.

Освин у стола очень разумно сделал вид, что это высказывание не про него и вообще он родился вчера.

— У Тима не должно ничего “прорываться”, — сухо ответила Алина. — У Тима должен быть тёплый воздух, не душная копоть, приподнятая подушка и мать, которой не приходится выбирать между углём и кашей.

Рада смотрела на неё как на чудо. Или безумную. Или на то и другое сразу.

Алина уже привыкала к этому взгляду.

Она дала короткие назначения, велела Мире отмерить немного настоя, показала, как растирать грудь ребёнку и как держать его ночью, чтобы легче отходила мокрота. Потом посмотрела на девочку.

Та стояла слишком тихо.

Слишком.

— А у тебя что? — мягче спросила Алина.

Девочка ещё сильнее вжалась в мать.

Рада покраснела.

— У неё ничего, миледи. Просто… слабость.

Ложь.

Не злая. Стыдливая.

Алина села ниже, чтобы оказаться с ребёнком на одном уровне.

— Мила, покажи руки.

Девочка не шевельнулась.

Тогда Алина просто протянула ладонь.

— Давай так. Сначала я покажу свои.

Она раскрыла пальцы.

Мила помедлила.

Потом всё-таки вытащила руки из складок юбки.

На запястьях темнели старые желтоватые пятна. Синяки.

Не свежие. Но слишком правильные, чтобы быть случайными.

Алина подняла глаза на мать.

Рада побледнела.

— Это не я, миледи, — прошептала она сразу. — Не я, клянусь. Это свёкор. Когда пьёт. Он говорит, если мой муж не вернулся, то кормить нас за просто так никто не обязан…

В кабинете стало очень тихо.

Освин перестал шуршать бумагами.

Мира застыла с ложкой в руке.

Даже Тарр у двери выпрямился чуть жёстче.

Алина почувствовала, как по позвоночнику поднимается медленная, глухая ярость.

Забытые дети.

Ненужные жёны.

И дом, в котором это считается бытовой мелочью, пока мальчик не задыхается во сне, а девочка не начинает прятать руки.

— Ты уйдёшь сегодня не к нему, — сказала Алина.

Рада моргнула.

— Миледи?..

— Сегодня ты с детьми ночуешь не у него. Капитан?

Тарр понял сразу.

— Найдём место при нижнем дворе или у прачек, — сказал он. — На одну ночь — точно.

— Не на одну, — ответила Алина. — Пока я не разберусь, кто и как выдаёт довольствие семьям пропавших.

Рада всхлипнула и тут же зажала рот ладонью, будто боялась этим нарушить право находиться здесь.

— Не реви, — устало сказала Алина. — Лучше запомни всё, что я сказала по Тимy. И завтра — снова ко мне.

Женщина закивала так быстро, что мальчик у неё на руках тихо застонал во сне.

Когда они вышли, кабинет будто стал ещё теснее.

Потому что теперь в нём лежали не только раны, ожоги и кашли.

Теперь здесь поселилась правда о том, как живут те, на ком держатся крепости, пока мужчины играют в войны и порядок.

— Следующая, — сказала Алина.

Поток не иссякал.

Одна за другой шли женщины. С детьми. Без детей. С руками, разъеденными щёлоком. С тяжёлой усталостью под глазами. С тихими “у меня не болезнь, миледи, так, женское”. С младенцами, у которых колики от холодной воды. С девочками, которых рано затянули в тугие корсеты “чтобы осанка была благородной”. С юными служанками, которым объяснили, что обморок от голода — это слабость характера. С солдатскими жёнами, которые зашивают мундиры ночью, а днём таскают воду и делают вид, будто им не больно.

И каждый раз за внешне разными жалобами Алина видела одно и то же.

Их не лечили.

Их терпели.

Пока не становилось слишком поздно.

К середине дня у двери уже не стояли — сидели на принесённых из коридора ящиках. Кто-то из прачек притащил кипяток. Кухаркина невестка оставила горшок с тёплой кашей для детей. Мальчишка из лазарета стал записывать, кто за кем. Освин, сам того не замечая, начал повторять её слова пациентам почти правильно.

Кладовка окончательно перестала быть кладовкой.

И насмешка — тоже.

Когда очередная женщина — молодая, с младенцем на перевязи и воспалённым запястьем — вышла, Мира тихо сказала:

— Миледи… они уже не из крепости идут.

— Я заметила.

— И будут ещё.

— Тем лучше.

— Вас же это не пугает?

Алина посмотрела на неё.

Потом — на дверь, за которой шептались женщины.

Потом — на стол, на ключи, на записи, на тазы, на лён.

— Пугает, — честно сказала она. — Но не это.

Мира поняла.

И потому ничего не ответила.

Только пододвинула ближе очередную стопку чистой ткани.

Хорошая девочка.

Очень.

Днём пришёл Лорн снова — не за своей раной, а привёл молодого солдата с рассечённой ладонью.

— Миледи, — сказал он с той смешной прямотой, которая бывает у ещё совсем юных мужчин, — этот дурак хотел в лазарет сперва, но я велел не тратить время.

— Как трогательно, — сухо ответила Алина. — Ещё пара таких решений — и я начну брать с тебя оплату помощником.

Лорн покраснел, но был слишком горд, чтобы это скрывать.

— Я бы согласился, миледи.

— Не льстись. Ты пока и табурет ровно носишь с трудом.

Но внутри всё равно стало теплее.

Потому что это и была первая настоящая поддержка. Не вымученная вежливость. Не страх перед титулом. Не приказ генерала.

Выбор.

Люди начали вести друг друга сюда сами.

И это уже не отнять одним окриком в столовой.

К вечеру в кабинет снова заглянул Рейнар.

На этот раз он не стоял у двери долго. Просто вошёл и замер, оглядывая комнату, которая ещё вчера пахла мышами, а теперь — горячей водой, мылом, вином, детской кашей и человеческой надеждой.

Очень странный запах для крепости.

Очень правильный.

Он увидел всё сразу. Ящики у стены. Женщину из предместья, кормящую ребёнка у окна. Освина, который уже не спорил, а писал под диктовку. Тарра у двери, переставшего делать вид, будто он здесь случайно. И Алину, которая, уставшая до дрожи в пальцах, перевязывала руку юной кухонной девчонке и при этом спокойно отдавала распоряжения так, будто делала это в этой комнате всю жизнь.

Он ничего не сказал сразу.

Просто смотрел.

И от этого у неё привычно вспыхнуло раздражение. Потому что этот мужчина слишком часто молчал именно в те моменты, когда его взгляд становился опаснее слов.

— Что? — спросила Алина, не поднимая головы от перевязки.