— Профессиональной? — переспросил он. — Это сильно сказано для женщины, которая вчера ещё лежала в своих покоях после очередного нервного припадка, а сегодня уже распоряжается лазаретом, будто вышла из академии лекарей.

Он сказал это специально.

Громко.

Чтобы слышали все: и солдаты у двери, и женщины с детьми, и мальчишка из лазарета, и прачки, уже привыкшие считать этот кабинет безопасным местом.

Плевок в порядок.

И ещё — проверка. Сколько в этом новом доверии держится на тонком льду.

Алина медленно скрестила руки на груди.

— Продолжайте, — сказала она. — Раз уж решили выставить себя дураком при свидетелях, сделайте это основательно.

Уголок его рта дёрнулся.

— С радостью. — Он поставил ящик на край стола. — Люди должны знать, миледи, что одно дело — промыть ссадину или разрезать нарыв, чтобы покрасоваться перед солдатами. А другое — лечить по-настоящему. Вы не обучены. Не лицензированы. Не приносили присяги лекарской гильдии. Вы просто жена генерала с опасной склонностью к вмешательству. И если завтра кто-то умрёт под вашей рукой, в этом не будет ничего удивительного.

Тишина стала тяжёлой.

Плотной.

Та самой, в которой решается не только спор, но и судьба доверия.

Алина очень отчётливо увидела: он не просто зол. Он испуган. И страх у него не за людей. За себя. За своё место. За право быть единственным, кто здесь называет себя лекарем.

Хорошо.

Страх делает глупее.

— Ты уже договорил? — спросила из-за двери старуха из предместья неожиданно звонко. — Или ещё будешь квакать, пока у детей жар?

Несколько женщин за её спиной нервно хихикнули и тут же осеклись.

Освин резко обернулся.

— Ты кто такая, чтобы…

— Я та, кому ты три недели назад велел мазать внучке ожог свиным салом и молиться, — отрезала старуха. — А миледи потом отмыла, перевязала и велела не слушать дураков.

По коридору пошёл гул.

Тихий.

Опасный.

Не смех ещё. Но уже то движение толпы, которое начинает пахнуть выбором.

Освин побелел сильнее.

И от этого стал только злее.

— Простолюдье всегда любит цирк, — бросил он. — Им подавай громкие слова и красивые жесты. А потом они несут на кладбище детей, которых лечили добротой вместо науки.

Вот теперь Алина подошла к нему сама.

Не быстро. Не резко.

Почти лениво.

Чтобы он успел понять — она не отступит и не начнёт оправдываться, как полагалось бы правильной женщине в этом доме.

— Наука, — повторила она тихо. — Это когда инструменты валяются рядом с грязными бинтами? Когда гнойную рану держат пять дней под тряпкой? Когда ребёнку со свистящей грудью велят ждать, пока “само пройдёт”? Когда женщин с кровью и жаром отправляют домой, потому что “это женское”? Очень удобная у тебя наука, Освин.

Он дёрнулся.

Его имя без титула прозвучало как пощёчина.

— Не смейте…

— Что? — Она наклонила голову. — Называть вещи своими именами? Прости, это у меня дурная привычка.

— Вы не имеете права вести приём без гильдейского знака!

— А ты имел право калечить людей с этим знаком или без него?

Он сжал кулаки.

У Алина внутри шевельнулось холодное удовлетворение.

Почти.

Ещё чуть-чуть.

Он уже на грани того, чтобы перестать думать и начать ошибаться вслух.

— Миледи! — вдруг подал голос кто-то из коридора. — Там мальчику плохо!

Тон изменился сразу.

Это уже не было частью спора.

Слишком высокий, сорванный женский голос. Настоящий страх.

Алина метнулась к двери прежде, чем Освин успел вставить ещё хоть слово.

В коридоре, на скамье у стены, полулежал мальчик лет семи. Тот самый из предместья, которого утром она уже видела мельком с матерью: тощий, с большими глазами и затяжным кашлем. Теперь он судорожно хватал воздух, но вдох не доходил до конца. Губы начали синеть. Мать стояла рядом белая, беспомощная, с мокрыми от слёз щеками.

— Сколько времени? — резко спросила Алина, опускаясь перед ребёнком.

— Да только что… — выдохнула женщина. — Он кашлял, а потом как будто… как будто закрылся весь…

Круп.

Или тяжёлый отёк горла после инфекции.

Очень плохо.

Но не безнадёжно.

— Мира, горячую воду. Немедленно. Тарр! — крикнула она, не оборачиваясь.

Капитан возник в конце коридора почти мгновенно.

— Да, миледи?

— Всех от двери на три шага назад. Окно открыть. Никого не подпускать.

— Сделаю.

— Освин, — сказала Алина резко, — если в твоём ящике есть что-то с корой серебряной ивы или горькой мятой в спирте, сюда. Сейчас.

Он стоял у порога, и на лице у него впервые за всё время не было злости. Только колебание.

Людям вроде него проще смотреть, как кто-то умирает по его правилам, чем помогать спасать по чужим.

И это Алина поняла слишком ясно.

— Быстро! — рявкнула она так, что даже Тарр на миг замер.

Освин вздрогнул и метнулся к своему ящику.

Хорошо.

Потом решим, как именно я тебя раздавлю.

Алина взяла мальчика на колени, усадила выше, одной рукой поддерживая затылок, другой — аккуратно открывая рот. Горло отёчное. Сухой лающий кашель накануне, теперь уже затруднённый вдох. Нужен пар. Тепло. И если есть хоть что-то против спазма — сейчас.

Мать дрожала рядом так сильно, что стучали зубы.

— Смотри на меня, — сказала Алина ей, не отрываясь от ребёнка. — Не реви. Дыши сама. Он слышит тебя.

Женщина судорожно кивнула.

Мира принесла таз с горячей водой так быстро, что пар плеснул ей на руки. Тарр уже оттеснил очередь к стене. Коридор очистился. Остались только воздух, жар, страх и хрипящий ребёнок.

Освин подал пузырёк.

Пальцы дрожали.

Алина вырвала его почти без церемоний, понюхала. Подходит. Резковато, но сейчас выбирать не приходится.

— Сколько? — спросил Освин хрипло.

— Сама решу.

Она отмерила несколько капель в ложку воды, дала мальчику ровно столько, сколько можно было проглотить без захлёба. Потом велела Мире поднести таз ближе, накрыла ребёнка и мать лёгким полотном, чтобы пар шёл к лицу.

Мальчик захрипел сильнее.

Мать вскрикнула.

— Молчать, — отрезала Алина. — Сейчас либо дышим, либо мешаем.

Женщина зажала рот ладонью.

Освин стоял рядом. Слишком близко. Бесполезный. Потный. С серым лицом.

— Держи полотенце выше, — бросила Алина ему.

Он подчинился.

Очень хорошо.

Пусть тоже поработает руками, а не языком.

Минуты растянулись. Коридор жил только этим хриплым, страшным вдохом. Потом ещё одним. И ещё.

Спазм начал отпускать.

Не сразу. Не красиво. Но достаточно, чтобы воздух снова пошёл в грудь.

Синеватый оттенок на губах стал слабее.

Мать разрыдалась по-настоящему — уже без паники, с тем облегчающим, ломким плачем, который начинается, когда смерть отступает на один шаг.

Алина осторожно сняла полотенце.

Мальчик всё ещё дышал тяжело, но уже дышал.

И вот теперь в коридоре тишина была не от страха.

От потрясения.

Старая женщина из предместья перекрестилась.

Лорн, замерший у дальней стены с перевязанной ногой, выдохнул сквозь зубы так, будто это его самого только что вытащили за шиворот из могилы.

Тарр перевёл взгляд с мальчика на Алину.

Потом — на Освина.

И в его лице было очень мало сочувствия к последнему.

— Жив будет, — сказала Алина, уже чувствуя, как собственный пульс бьёт в виски. — Но мать с ним сегодня останется в тёплом помещении. Без печной копоти. Без криков. Без холодной воды. Освин, распишешь настой на ночь и утром. И если хоть одна доза будет не такой, как я сказала, я лично прослежу, чтобы ты больше никого не лечил.

Освин поднял на неё глаза.

И вот теперь ненависть в них была чистой.

Без страха. Без притворства. Без колебаний.

Враг объявился окончательно.

— Конечно, миледи, — произнёс он тихо. Слишком тихо. — Как скажете.

Вот именно этот тон и был опасен.