— До шкатулки Хельмы? — тихо сказал он. — Игнорировать.

Алина резко перевела взгляд на него.

— Вот как.

— Да. — Он не обернулся. — Потому что до этой ночи это всё ещё выглядело как мерзкая смесь домашних дрязг, старых слухов и желания Совета ткнуть меня куда побольнее. После… — он замолчал на секунду, — после этого игнорировать уже нельзя.

После этого.

После неё.

После лазарета.

После бумаг.

После записки о доверии.

Ей не понравилось, как сильно это задело.

— Значит, теперь я официально стою между вами и столицей, — сказала она.

Он повернулся.

— Нет.

— Не врите. Я стою ровно там.

— Нет, Аделаида. — Голос его стал ниже. Тише. И от этого опаснее. — Теперь столица стоит между мной и тем, что происходит в моём доме.

Это было сказано так, что она не сразу нашла ответ.

Потому что в этих словах было больше, чем политика.

И куда больше, чем ей стоило позволять себе слышать.

Тарр, умный человек, сделал вид, будто занят только печатью на конверте.

Алина же смотрела на Рейнара и с раздражающей ясностью понимала: вот теперь тон действительно изменился.

Не смягчился.

Сдвинулся.

Он больше не разговаривал с ней как с неприятной обязанностью.

Скорее как с реальностью, от которой уже нельзя отвернуться.

Очень опасное улучшение.

— Тогда вот вам ещё одна реальность, милорд, — сказала она. — Я не поеду в столицу как ваша тихая больная жена, которую можно посадить перед советом и заставить красиво дрожать.

— Я не собирался вас везти.

— А если вызовут?

Он молчал.

Вот и ответ.

Хватит одной бумаги, пары свидетелей Освина, Хельмы и ещё какой-нибудь благородной гадины — и вызовут.

Алина медленно опустилась на край стола.

Ноги наконец начали мстить за бессонную ночь.

— Что у них есть кроме слухов? — спросила она.

— Ваши старые срывы. Письма от вашего отца. Записи лекаря. Возможно, показания слуг. И то, что мы с вами не живём как супруги.

В перевязочной стало настолько тихо, что было слышно, как Мира за дверью что-то уронила и тут же испуганно замерла.

Алина очень медленно подняла голову.

— Повторите.

Рейнар смотрел прямо на неё.

Не смягчая.

— Для Совета важно не только имя на брачном договоре. Им важно, как выглядит дом. Если жена годами живёт отдельно, не представлена ко двору, не ведёт хозяйство как положено, не появляется рядом с мужем и при этом считается нестабильной — это удобное дело.

Проклятье.

Вот оно.

Не просто “сумасшедшая жена”.

Ещё и брак, который для всех слишком явственно мёртв.

А значит, любая другая женщина рядом с ним — даже неофициальная — автоматически становится частью картинки.

Селина.

Хельма.

Все эти шепоты про “настоящую хозяйку”.

Слишком многое вдруг встало на свои места.

— Они хотели не только меня сломать, — сказала Алина. — Им нужно было, чтобы дом выглядел пустым рядом с вами. Чтобы потом на эту пустоту поставить кого угодно — Селину, северный круг, новую хозяйку — и объявить, что так было всегда.

Рейнар ничего не сказал.

Потому что и сам уже это понял.

Тарр, напротив, тихо выругался.

— Милорд… если в столице уже роют под брак, то Хельма работала не только на дом Равенскар.

— Да, — сухо сказал Рейнар. — И это уже не вопрос.

Алина посмотрела на бумаги снова.

На письмо из столицы.

На шкатулку.

На список дозировок.

На клочья своей новой реальности.

— Значит, — сказала она, — у нас два фронта. Внутренний — яд, хозяйство, ключи, ледяница. И внешний — Совет, слухи, брак, ваша должность.

— Да.

— И оба упираются в одно: я должна либо исчезнуть, либо снова стать удобной.

— Да.

Она медленно выдохнула.

А потом, к своему собственному удивлению, рассмеялась.

Не весело.

Устало.

Почти зло.

Рейнар нахмурился.

— Что?

— Да ничего. Просто обожаю, когда наутро после массового отравления и общей ночи в лазарете выясняется, что меня ещё и политически пора добивать.

Тарр кашлянул, явно пряча что-то неуместное.

Рейнар смотрел на неё несколько долгих секунд.

А потом, совершенно неожиданно, сказал:

— Садитесь.

— Я и так сижу.

— Нормально. На стул.

Тон был таким знакомым — жёстким, низким, командным, — что Алину мгновенно пробрала вспышка раздражения.

— Не надо мной приказывать, когда я думаю.

— Надо. Потому что вы сейчас упадёте.

Она уже собралась ответить что-нибудь едкое, когда поняла, что он прав.

Мир действительно чуть качнулся.

Совсем немного.

Но достаточно.

Проклятье.

Ненавидела, когда он оказывался прав именно в такие моменты.

Рейнар подошёл, взял её под локоть — крепко, но без грубости, как берут человека, который слишком упрям, чтобы признать собственную слабость, — и посадил на стул у стены.

Алина хотела отдёрнуть руку.

Не отдёрнула.

Потому что тело вдруг стало тяжелее камня.

— Довольны? — холодно спросила она.

— Пока — нет.

— Это очень взаимно.

Он не отпустил локоть сразу.

И вот это оказалось хуже самого прикосновения.

Потому что его пальцы были тёплыми. Надёжными. Совершенно не похожими на что-то, чему ей следовало бы позволять себе доверять хотя бы телом.

— Вы слишком истощены, — сказал он тихо.

— Спасибо, я как раз не заметила.

— Не дерзите мне сейчас.

— А когда можно? По расписанию?

Уголок его рта дрогнул.

Снова.

Это уже становилось почти неприлично.

— Вы едва держитесь на ногах, — продолжил он. — И всё равно продолжаете спорить так, будто это вас питает.

— Иногда так и есть.

Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было уже не прежнее ледяное презрение. Не недоверие даже. Скорее напряжённое, злое признание, что её живучесть теперь для него имеет слишком большой вес.

Плохо.

Очень.

— Хорошо, — сказал Рейнар. — Тогда слушайте. До вечера вы спите. Потом едите. Потом мы читаем всё, что нашли у Хельмы, и решаем, что отправить в столицу первыми. Не оправдание. Удар.

Алина моргнула.

— Мы?

— Да.

Одно короткое слово.

И опять — как нож.

Не “я решу”.

Не “капитан подготовит”.

Мы.

Она подняла на него глаза.

— Вы быстро двигаетесь, милорд. Ещё утром цена вашего доверия была полной правдой.

— А ещё утром у нас не было письма из столицы. — Он наконец отпустил её руку. — Привыкайте. Когда враг начинает играть быстрее, мне приходится меняться не медленнее.

Вот это было честно.

И именно поэтому особенно опасно.

Тарр шагнул ближе к столу.

— Милорд, гонец ждёт ответ до полудня.

— Не до полудня, — сказала Алина раньше, чем успела подумать.

Оба мужчины повернулись к ней.

— Что?

Она уже знала этот ритм.

Не из их мира. Из своего. Из бесконечных аппаратных войн, отчётов, рапортов и административных ножей, где проигрывает не тот, у кого меньше правды, а тот, кто позже её оформил.

— Ответ нужно дать раньше, — сказала Алина. — До того, как слух из крепости пойдёт своим ходом и кто-нибудь из гостей бала напишет свою версию. Нам нужен ваш текст первым. Не оправдание, а опережение. Массовое отравление в гарнизоне раскрыто как часть внутреннего саботажа, виновные из северной канцелярии выявлены, идёт следствие, хозяйство очищается, жена генерала лично участвовала в спасении людей и находится под защитой дома. Всё. Не слабость. Контроль.

Тишина.

Хорошая.

Та, в которой мысль ложится точно.

Тарр медленно выпрямился.

Рейнар не сводил с неё взгляда.

— Вы уже делали такое, — сказал он.

Не вопросом.

Алина почувствовала, как внутри всё сжимается.

Опасно.

Слишком близко к правде.

— Я уже видела, как опаздывают с правильной бумагой, — ответила она ровно.