И именно это Алина увидела особенно ясно: он умеет держать не только клинок.

Когда последний шов лёг на место, она выдохнула впервые за последние минуты.

— Жива, — сказала Алина. — Но говорить с ней сегодня не будете. Ни вы, ни Тарр, ни весь ваш проклятый дом.

— Она сказала достаточно, — отозвался Рейнар.

— Для вас — может быть. Для меня — нет.

Она уже вытирала руки, когда в дальнем конце лазарета поднялся шум.

Не обычный стон. Не крик одного раненого.

Сразу несколько голосов. Беготня. Звук опрокинутого таза. И характерный запах, который врач узнаёт быстрее собственного имени.

Рвота.

Много.

Алина замерла.

Рейнар повернул голову к двери.

Тарр появился почти сразу, как будто сам шум и был его шагами.

— Милорд, — резко сказал он. — Из казарм тянут людей. С нижней караульной, с конюшни и с кухонного двора. Рвота, спазмы, двоих уже скрутило так, что не разжать. Освин орёт про заразу.

Вот.

Либо вспышка.

Либо что-то грязнее.

Алина уже шла к двери.

— Вы никуда не пойдёте, — бросил Рейнар.

Она обернулась на ходу.

— Попробуйте меня остановить.

— Вы не спали, только что шили брюхо служанке и сами ещё после вчерашнего дыма.

— А там люди блюют не от скуки!

Он шагнул ближе. Золотые глаза стали жёстче.

— Если это зараза?

— Если это зараза, тем более нужен кто-то, кто отличает её от отравления!

Тарр очень разумно сделал вид, что его здесь нет. Подлекари — тоже.

Алина уже чувствовала: секунды уходят. А с ними — чьи-то шансы.

— Что они ели? — спросила она капитана.

— В караульной — остатки с бала. Сладкое, холодное мясо, вино из северного буфета. В конюшне — то же самое, только без сладкого. На кухонном дворе поварятам отдали подливу и пироги.

Массовое.

Слишком быстро.

Почти одновременно.

Не зараза. Или, по крайней мере, не та, что приходит так по часам.

— Это не мор, — сказала Алина. — Это либо испорченное, либо подмешанное. Разделите всех по тому, что ели. Кто пил только вино — в один ряд. Кто ел сладкое — в другой. Кто мясо — в третий. И никому не давать лежать на спине, если рвёт.

Рейнар смотрел ещё долю секунды.

Потом кивнул Тарру:

— Выполнять.

Вот и всё.

Разрешение не словами — делом.

Они вошли в общий зал лазарета, и ночь по-настоящему началась.

Такого хаоса здесь ещё не было даже в день, когда привезли обоз с ранеными.

Тогда кровь шла с войны и хотя бы говорила на понятном языке: рваные раны, сломанные кости, ожоги, стрелы, ножи. Сейчас же на койках, на полу, на скамьях и просто у стен сидели, корчились и бледнели мужчины, мальчишки, два кухонных подмастерья и даже одна пожилая прачка, которую, как выяснилось, угостили остатками сладкого теста.

Кто-то блевал в тазы. Кто-то стонал, прижимая живот. Двоих сводило судорогой. Один солдат уже обмяк слишком тихо, и над ним растерянно трясся подлекарь, не понимая, с какой стороны к такой беде подходить.

Освин действительно орал.

— Никого не пускать! Это может быть мор! Запирайте двери! Не трогать руками!

Алина повернулась к нему так резко, что он осёкся на полуслове.

— Мор не приходит в одну и ту же ночь сразу после объедков с одного стола, — отрезала она. — И если вы ещё раз заорёте “не трогать”, пока люди захлёбываются собственной рвотой, я велю Тарру заткнуть вам рот полотном.

Освин побагровел.

— Вы не имеете…

— Имею. — Она уже шла дальше. — Грета! Мира! Где они?

— Здесь, миледи! — откликнулась Мира у дальнего ряда коек.

Обе уже были в деле. Мира держала таз и поднимала голову совсем юному конюшему, чтобы тот не захлебнулся. Грета стаскивала с пола блевотную тряпку ногой, одновременно ругаясь на двух здоровых солдат, которые стояли столбами и мешали всем вокруг.

Очень хорошо.

Значит, учили не зря.

— Слушать все! — крикнула Алина так, что зал на миг правда притих. — Кто может стоять — стоит у стены. Кто не может — на левый бок. Кто в судорогах — не разжимать зубы силой, просто держать, чтобы не бился головой. Чистую воду — только маленькими глотками. Не вливать. Не поить вином. Не молиться над ними мне под руку!

Последняя фраза адресовалась сразу всему миру.

Сработало.

Всегда срабатывало.

Потому что люди, захваченные паникой, лучше слушают того, кто злится полезно.

Она пошла по рядам.

Первый — солдаты из караульной. Запах кислого вина, рвоты, пота, страха. Животы крутит, зрачки нормальные, температура без скачка. У двоих холодный пот и дрожь. У третьего — чёртовы судороги после слишком большого количества выпитого или яда посильнее.

Второй — конюшие. Эти ели мясо и подливу. Сильнее понос, меньше рвоты, один почти обезвожен.

Третий — кухонные. Тут у одного только боли, у другого уже спутанность, у третьего — бледность до синевы.

Это не одно и то же.

Или одна дрянь попала в разное. Или несколько источников.

Плохо.

Очень плохо.

— Уголь есть? — спросила она Освина на ходу.

Он моргнул.

— Что?

— Жжёный хлеб, древесный уголь, хоть что-то, что тянет на себя гадость из желудка, пока она не ушла дальше?

— Есть аптечный порошок…

— Неси. Всё. И соль. И мёд. И чистые кувшины. Быстро.

На этот раз он побежал без спора.

Рейнар стоял в центре зала и смотрел, как всё вокруг начинает двигаться уже не врассыпную, а по её словам.

Он видел это впервые.

Не язвительный кабинетный спор. Не один спасённый ребёнок. Не ловкий светский удар.

Настоящую ночь, где людей много, времени мало, а спасение не выглядит красиво.

Алина чувствовала его взгляд почти физически, но позволить себе отвлечься не могла.

— Тарр, — бросила она. — Открыть оба окна, но не до ледяного сквозняка. Ведра на пол. Чистая вода отдельно от грязной. И мне нужен список: кто именно ел сладкое с орехами, а кто пил красное пряное вино из северного буфета.

— Уже делают.

— Хорошо. Тогда ещё: никого не выпускать блевать в двор. Всё сюда. Я хочу видеть, у кого какой запах и цвет.

Тарр даже не поморщился.

Прекрасный человек.

Она остановилась у солдата в тяжёлой дрожи, приподняла веко, посмотрела язык, понюхала рвотные массы в тазу и мысленно выругалась.

Горечь.

Не просто тухлое мясо.

Что-то подмешанное. Или хотя бы усиленное.

— Освин! — рявкнула она.

Тот возник сбоку, уже с коробкой порошков.

— Этому — жжёный порошок с водой. Немного. Если выблюет, повторить. И следующему тоже. Судорожных — отдельно.

— Но если это яд, мы не знаем какой…

— Вот именно, поэтому вытаскиваем всё, что можем, пока оно внутри!

Он замолчал.

Снова.

И, чёрт возьми, начал делать то, что сказано.

Хорошо.

Люди умирали у неё на глазах и в прежнем мире, и там она тоже ненавидела тех, кто предпочитал спорить раньше, чем шевелить руками.

Эта ночь не будет такой.

Она не позволит.

Час тянулся за часом.

Людей прибывало меньше, но тяжёлых становилось больше.

Двоих пришлось держать втроём, пока проходили судороги. Одному мальчишке из конюшни Алина сама вливала по капле воду с солью и мёдом, пока тот дрожал как лист. Пожилая прачка едва не потеряла сознание, но пришла в себя после того, как Грета, по приказу Алины, заставила её сплюнуть всё, чем та “лечилась дома” — густой жирный настой из печной золы и вина.

И всё это время Рейнар не уходил.

Не мешал.

Хуже.

Помогал.

Поднимал мужчин, которых никто другой не мог удержать. Переносил тяжёлых с пола на койки, словно они не весили ничего. Один раз сам держал голову рвущему солдату, когда у Миры были заняты обе руки. Другой — принёс целую охапку чистого льна из хозяйственного крыла раньше, чем Ивона успела бы дойти туда и обратно.

Алина увидела это и почти физически ощутила сдвиг в зале.

Солдаты смотрели на генерала, который стоит не у двери с приказами, а среди вони, рвоты и горячки, и держит таз.