Пусть видят.

Если в этом доме кто-то уже решил, что она снова станет тихой, испуганной и удобной, ему придётся разочароваться.

Когда Мира закончила, Алина на секунду задержалась перед зеркалом.

Чужое лицо больше не казалось совсем чужим.

Опасно.

Нельзя привыкать. Нельзя забывать, что это тело уже однажды проиграло. И если она позволит себе хоть на миг стать той сломанной женщиной, которую здесь все знали, её просто догрызут.

— Ты пойдёшь со мной до дверей столовой, — сказала она Мире. — Дальше вернёшься и сделаешь то, о чём я просила.

— Да, миледи.

Коридоры крепости встретили Алину холодом камня, редкими факелами и настороженной тишиной, которая бывает только в домах, где ночью случилось нечто дурное, а утром все делают вид, будто ничего особенного не произошло.

Слуги, попадавшиеся навстречу, кланялись слишком быстро и отводили глаза слишком поспешно. Где-то хлопнула дверь. Где-то за поворотом шёпотом произнесли: «Это она?» — и тут же замолкли.

Значит, новости уже побежали.

Прекрасно.

Пусть бегут.

Мира шла на полшага позади. У самой арки малой столовой остановилась.

— Дальше мне нельзя, миледи.

— Я догадалась.

Алина взялась за бронзовую ручку двери, но на секунду прикрыла глаза.

Не бойся.

Тебе приходилось входить в операционные, где от твоих рук зависела жизнь. Приходилось смотреть в лица родственникам, которым нечего было обещать. Приходилось спорить с заведующими, что привыкли считать молодую женщину приложением к красивому халату, а не хирургом.

С одним драконом за завтраком ты как-нибудь справишься.

Она вошла.

Столовая оказалась меньше, чем она ожидала, и от этого даже опаснее. Не парадный зал, где можно укрыться за расстоянием, а вытянутая комната с длинными окнами, тяжёлым столом на шесть персон и чёрным камином. Серебро, тёмное дерево, гобелены с военными сценами. Ни намёка на домашнее тепло. Даже хлеб здесь, кажется, подавали по уставу.

Рейнар уже сидел за столом.

Без плаща, без оружия на виду, в простой тёмной форме, которая почему-то делала его ещё опаснее. В дневном свете он выглядел резче: скулы, жёсткая линия рта, тень усталости под глазами. На столе перед ним стояла чашка чёрного напитка и раскрытая папка с бумагами. Не муж, ждущий жену. Командующий, у которого между донесением и казнью нашлось время на завтрак.

Он поднял глаза, когда она вошла, и на одно короткое мгновение его взгляд остановился на её скуле.

Потом на шее.

Потом вернулся к лицу.

— Вы пришли, — произнёс он.

— Вы, кажется, не верили?

— Я не верил, что вы придёте без сцены.

— Разочарованы?

— Пока наблюдаю.

Как будто она была новым видом оружия, которое ещё не решили, взрывается ли оно в руках.

Алина подошла к столу и села напротив, не дожидаясь приглашения.

Рейнар отложил бумаги.

— Вам подадут отдельно, — сказал он. — Всё уже проверено.

Значит, приказ он действительно отдал. И лично.

— Как трогательно, — сухо заметила она. — Я почти чувствую себя женой.

Он смотрел на неё несколько секунд.

— А вы предпочли бы снова пить из чужих рук?

— Я предпочла бы жить в доме, где меня не пытаются убить между ужином и сном.

— Это не дом. Это крепость.

— Сильно меняет дело.

Уголок его рта едва заметно дрогнул, но глаза остались холодными.

Слуга поставил перед ней тарелку с яйцами, тёплым хлебом и миской бульона. Ещё один — чайник, от которого поднимался пар. Всё выглядело безупречно. И почему-то от этого хотелось смеяться. В мире, где женщину душат в собственной спальне, серебряная ложка остаётся отполированной.

— Ешьте, — сказал Рейнар.

— Вы командуете даже за столом?

— Только когда речь идёт о выживании.

Алина взяла ложку. Есть действительно хотелось: организм, переживший отравление, требовал простого — соли, жидкости, тепла. Она сделала глоток бульона, и тепло мягко сползло в пустой желудок.

Рейнар всё это время смотрел.

Не навязчиво. Хуже. Точно.

— Что? — не выдержала она.

— Я пытаюсь понять, кого именно вижу перед собой.

Она медленно поставила ложку.

— Вашу жену.

— Нет, — сказал он слишком быстро. — Моей женой была женщина, которая боялась собственной тени, устраивала истерики на ровном месте и могла разрыдаться из-за неверного взгляда служанки.

Алина почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло.

Вот, значит, как.

Ненависти в его голосе не было. Но было презрение, вываренное до прозрачности. Старое. Привычное. То самое, с которым говорят о слабости, от которой устали.

— Очень удобно, — тихо сказала она. — Если хочешь не замечать, что её методично ломают.

Его взгляд стал тяжелее.

— Вы не знаете, о чём говорите.

— Правда? Тогда расскажите мне. — Она наклонилась чуть вперёд. — Расскажите, почему женщина в вашем доме пила странные отвары, падала в обмороки, боялась шагов за дверью и в итоге почти умерла, а вы решили, что проблема в её характере.

Тишина после этих слов стала острой.

Один из слуг у стены, не поднимая глаз, отступил ещё дальше, словно чувствовал: сейчас рядом лучше не дышать.

Рейнар положил ладонь на стол. Сильную, загорелую, с тонким шрамом у запястья. Без перчаток. И только теперь Алина заметила, как чуть скованно он двигает плечом, когда тянется к чашке.

Боль.

Старая травма. Или свежая, недолеченная.

— Вы слишком быстро решили, что всё поняли, — произнёс он.

— А вы слишком давно решили, что уже всё знаете.

На его скуле дёрнулся мускул.

Опасно.

Но останавливаться было поздно. И, возможно, впервые правильно.

— Этот брак, — сказал он наконец, глядя ей прямо в лицо, — был заключён не по моей воле.

Вот оно.

Алина молчала.

— Ваш отец, — продолжил Рейнар, и интонация на этих словах стала ещё холоднее, — счёл выгодным привязать ко мне свою дочь, когда стало ясно, что война закончится не так быстро, как он надеялся. Союз, земли, влияние, доступ ко двору. Всё, что так любят люди, не державшие в руках оружия.

Чужая память внутри неё дрогнула. Неясно, рвано — но болью.

— А Аделаида? — спросила она тихо. — Чего хотела она?

Он усмехнулся. И от этой усмешки стало пусто.

— Чтобы её любили.

Слова прозвучали почти грубо. Как обвинение. Как нелепое, раздражающее требование, которое ему предъявили в самый неподходящий момент жизни.

Алина медленно опустила взгляд на тарелку, чтобы не выдать вспышку злости.

Конечно.

Женщина, отданная в чужой дом, ждала не только крыши и фамилии. Какое невыносимое неудобство для великого генерала.

— И это было настолько преступно? — спросила она.

— Это было неуместно.

Он произнёс это без колебаний.

Вот теперь она поняла, почему прежняя Аделаида могла бояться его и всё же тянуться. Потому что холодный человек иногда страшнее жестокого. От жестокого ждёшь удара. От холодного — никогда не знаешь, заслужишь ли хоть один тёплый взгляд.

— Вы удивительно честны в своём презрении, милорд, — сказала Алина.

— А вы удивительно быстро научились это замечать.

— Наверное, потому что сегодня ночью меня чуть не убили. Такие вещи обостряют восприятие.

И снова в его глазах мелькнуло то самое — злость, но уже не на неё.

Рейнар взял чашку. Поднёс ко рту. И в это мгновение едва заметно поморщился, будто движение отдалось болью где-то под ключицей или глубже, в плече.

Алина поймала это сразу.

— Вы ранены, — произнесла она раньше, чем решила, стоит ли.

Он замер. Чашка так и не коснулась губ.

— Не ваше дело.

— Пока вы единственный в этом доме, кто, кажется, хотя бы не хочет моей смерти, — моё.

Глупо. Слишком прямо. Но она уже видела: правую руку он держит чуть ближе к корпусу, чем левую. При вдохе не расширяет грудь полностью. И цвет лица для человека, сидящего у огня, слишком бледный.

— Вы плохо двигаете плечом, — продолжила она, пока он не успел оборвать. — И если это не старая привычка, а свежая боль, то у вас либо надрыв, либо воспаление, либо что-то лечили через одно место.