Александр ехал верхом, держась в седле с той непринужденной грацией, которая отличает прирожденных всадников. Рядом, чуть отстав, двигалась скромная свита. Всего четыре человека.

Первым я узнал Аракчеева. Граф сидел на коне прямо, словно проглотил аршин, и даже издалека казался высеченным из серого гранита. Следом ехали два адъютанта, молодые, подтянутые, с лицами, выражающими готовность умереть или подать платок по первому требованию.

А вот четвертый всадник заставил меня тихо присвистнуть.

Михаил Михайлович Сперанский. В гражданском камзоле, но верхом. Вид у реформатора был задумчивый, словно он прямо в седле переписывал очередной том Свода законов.

Его присутствие здесь было сигналом. Император привез с собой не просто «свиту», а два полюса своей власти: грубую силу в лице Аракчеева и интеллект в лице Сперанского. Это больше напоминало инспекцию, а не семейный визит.

Встреча у парадного крыльца прошла по всем канонам сентиментальной драмы. Александр спешился, поцеловал руку матушке, Марии Федоровне, которая встречала сына на ступенях, сияя, как фарфоровая кукла. Братья – Константин, Николай и Михаил – стояли чуть поодаль, вытянувшись во фрунт.

Я видел как Император подошел к Николаю. Вместо формального кивка или сухого рукопожатия он обнял его. Тепло и крепко, по‑братски. Николай расцвел, с его плеч будто упала невидимая плита. В этом жесте не было политики, только искренняя привязанность старшего брата к младшему, которого он, кажется, действительно любил, несмотря на разницу в возрасте и статусе.

– Ну, с Богом, – прошептал я. – Первый акт прошел без сучка и задоринки. Теперь ждем кульминации.

Праздничный обед накрыли в Розовом павильоне. Длинные столы, белоснежные скатерти, хрусталь, сверкающий на солнце так, что больно глазам. Окна павильона были распахнуты, и до нас долетал звон приборов и гул голосов.

Мы сидели в мастерской, как заговорщики в бункере. Кузьма натирал ветошью верстак до такого состояния, что на нем можно было делать хирургические операции. Ефим, перепуганный торжественностью момента, забился в угол и старался лишний раз не отсвечивать. Я же мерил шагами пространство от двери до окна и обратно.

Обед закончился к трем часам. И началось то, чего мы боялись больше всего.

Смотр.

Ламздорф, верный себе, настоял на том, чтобы именинник продемонстрировал Государю свои успехи в науках. Прямо там, в саду, в беседке, превращенной в импровизированный экзаменационный класс.

Я не мог слышать слов, но мне и не нужно было. Я видел лица.

Сначала вперед выступил Федор Павлович Аделунг с томиком Цезаря. Николай взял книгу, открыл наугад. Он читал, слегка хмурясь, видимо, перевод. Аделунг, стоявший рядом и готовый в любой момент подхватить падающее знамя просвещения, вдруг расслабился. Он снял очки, протер их и удовлетворенно кивнул. Видимо, Николай справился с галльскими войнами без потерь.

Затем настал черед фортификации.

Майор Труссон развернул на мраморном столике карту. Александр подошел ближе, заложив руки за спину. Николай взял указку.

Началось самое интересное. Я видел, как Николай чертит что‑то в воздухе, потом берет мел и рисует на грифельной доске схему. Александр, до этого стоявший в расслабленной позе наблюдателя, вдруг подался вперед. Он оперся рукой о спинку кресла и внимательно следил за движением мела.

Николай объяснял ему принцип мертвого пространства. Я готов был поклясться, что он сейчас рассказывает про тот самый капонир и перекрестный огонь, который мы разбирали неделю назад. Жесты Николая были уверенными, он не оправдывался – он докладывал.

Аракчеев прищурился, склонив голову набок, как птица, слушающая шорох в траве. Сперанский едва заметно улыбался.

А Ламздорф… Генерал стоял немного в стороне, и на его лице застыла кислая гримаса человека, который откусил лимон, надеясь, что это персик. Он ждал провала, запинок, детского лепета. А вместо этого слышал лекцию по современной тактике. И самое страшное для него – он понимал, откуда ветер дует. Это было не его воспитание. Это была «зараза» из мастерской.

Смотр закончился через сорок минут. Александр что‑то сказал Николаю, потрепал его по плечу, и они вдвоем, оставив свиту и учителей в саду, направились в сторону дворцовой библиотеки.

Наступила тишина.

Час. Целый час мы сидели в мастерской, прислушиваясь к каждому шороху. Время текло густым киселем. Я успел перебрать в уме все варианты развития событий, от ссылки в Сибирь до немедленного расстрела.

Вдруг дверь распахнулась.

Николай влетел внутрь, как пушечное ядро. Щеки у него горели румянцем, глаза сверкали лихорадочным блеском.

– Он хочет видеть! – выдохнул он с порога, срывая шейный платок. – Мастерскую! Сейчас!

У меня внутри всё оборвалось и тут же ухнуло куда‑то в пятки.

– Когда «сейчас»?

– Они идут! Минут пять, не больше! Брат сказал, что хочет посмотреть, где я… «кую характер». – Николай кивнул, обозначая конец диалога, развернулся и убежал.

Я почувствовал, как кровь отливает от лица, но мозг, привыкший к авралам, включил режим холодной логики.

– Так. Спокойно. Убрать со стола всё лишнее! Тряпки, огрызки еды, грязные тигли – в сундук! Ефим, мети пол, быстро! Кузьма, открой форточки, проветри, тут воняет как в преисподней!

– А что оставить? – Кузьма метался между верстаками, хватая то одно, то другое.

– Только суть! – скомандовал я. – Гальванический элемент – на центр стола. Омедненный замок – рядом на на чистое сукно. Чертежи на стене поправить, чтоб висели ровно. Порядок и чистота! Немецкая точность!

Пять минут превратились в ураган. Мы летали по мастерской, сметая стружку, пряча бутылки с реактивами и расставляя инструменты по ранжиру. Ефим махал метлой так, что пыль стояла столбом, но сквозняк быстро унёс её.

И вот – тишина.

Мы выстроились у верстака. Я по центру, руки по швам. Кузьма справа, пригладив бороду. Ефим у двери, готовый открыть ее и умереть от страха одновременно.

Скрип гравия под сапогами. Один, два, три шага.

Дверь отворилась.

Ефим согнулся в поклоне так низко, что чуть не клюнул носом пол.

Александр вошел первым. Он был один. Без Аракчеева, без Сперанского, без адъютантов. Только Николай, чуть запыхавшийся, скользнул следом за братом и прикрыл дверь.

Этот жест – визит без свиты – сказал мне больше, чем любые слова. Император не хотел официального отчета. Он хотел разговора без лишних ушей и протокольных масок.

Александр остановился на пороге, оглядываясь. Он медленно, не спеша обвел взглядом закопченные стены, печь и полки с инструментами. Это был взгляд хозяина, который проверяет дальний угол своих владений.

Он прошел к верстаку, проводя пальцем в белоснежной перчатке по краю столешницы. Посмотрел на перчатку. Чисто. Кузьма выдохнул так громко, что это прозвучало как паровозный гудок, но Государь сделал вид, что не заметил.

Он подошел к стене с чертежами. Долго рассматривал схему капонира, потом перевел взгляд на карту полигона с отмеченными секторами обстрела.

– Занятно, – произнес он наконец.

Это слово прозвучало совсем иначе, чем‑то светское «мило», которое он бросил когда‑то в манеже. В этом «занятно» слышался лязг затвора и скрип пера, подписывающего указы.

Николай, видя, что пауза затягивается, шагнул вперед.

– Брат… Ваше Величество, позвольте показать. Вот то, о чем я говорил.

Он подвел Александра к столу, где стояла наша батарея. Я замер, боясь дышать. Если сейчас что‑то не сработает, если контакт отойдет…

Николай повторил демонстрацию, которую я показывал ему. Опустил электроды в банку. Вода закипела пузырьками. Он ловко поймал газ в пробирку и поднес лучину.

Хлоп!

Синий огонек вспыхнул и погас.

Александр даже не моргнул, но я заметил, как дрогнули уголки его губ. Он был впечатлен. Но, будучи политиком до мозга костей, он умел держать лицо лучше любого игрока в покер.

– Водород? – спросил он спокойно.