Генерал медленно снял перчатку. Пальцы у него дрожали — не от холода, от бешенства, которое он с трудом загонял в рамки придворного этикета.

— Вы закончили, ваше высочество? — голос его был тихим, шершавым, как наждачная бумага нулевкой. — Или желаете еще покувыркаться в снегу на потеху кухаркам?

Николай стоял на вершине своего ледяного бастиона. Его грудь все еще ходила ходуном от азарта схватки, но улыбка уже сползала с лица, таяла, как снежинка на горячей ладони.

— Мы отразили штурм, генерал, — повторил он, но уже не так уверенно. — Гарнизон действовал согласно уставу…

— Уставу⁈ — взревел Ламздорф, и этот рев эхом отразился от дворцовых стен. — Какой, к дьяволу, устав дозволяет Великому Князю Российскому стоять в одной грязи с истопниками и поварятами⁈ Какой устав разрешает унижать гвардейцев⁈

Он ткнул пальцем в сторону гренадеров, которые уже начали строиться, виновато пряча глаза.

— Это не победа, Николай Павлович. Это балаган. Это мужицкая забава, достойная ярмарочного шута, а не Романова.

Слова падали тяжело, как булыжники. Били по самому больному — по гордости. По только что обретенному чувству собственной значимости.

Седой полковник попытался вмешаться:

— Помилуйте, Матвей Иванович, но ведь инженерное решение…

— Инженерное решение? — Ламздорф резко обернулся к нему, сверкнув глазами. — Рыть норы? Поливать стены водой? Это не инженерия, полковник. Это хитрость черни. Дворянин побеждает шпагой и доблестью, а не помоями за шиворот!

Я стоял в тени, сжимая в варежке черенок лопаты. Мне хотелось выйти и врезать этому старому индюку. Объяснить про асимметричную войну, про тактику, про то, что на войне все средства хороши. Но я не мог. Мой выход стал бы приговором для меня — и окончательным унижением для Николая.

Я смотрел на мальчика.

Он побледнел. Румянец исчез, оставив лицо белым, как мел. Губы сжались в тонкую нитку. Он понимал, что происходит. Его победу, его честную, умную победу обесценивали. Перемалывали в жерновах сословной спеси.

Ему говорили, что быть умным — стыдно.

— Спуститься, — приказал Ламздорф, указывая хлыстом на землю. — Немедленно.

Николай замер. На секунду мне показалось, что он откажется. Что сейчас случится бунт, и история пойдет по совсем другой колее. Он сжал кулаки. Взгляд его метнулся к солдатам, потом к парализованной свите, потом на меня.

Я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не здесь. Отступаем, чтобы перегруппироваться.

Николай медленно выдохнул. Плечи его, минуту назад расправленные крыльями победителя, опустились. Но не от слабости. Он словно надевал на себя тяжелый, невидимый панцирь.

Он молча спустился по ледяной аппарели. С каждым шагом его лицо становилось все более жестким, отчужденным. Маска возвращалась, но теперь она въедалась в кожу намертво.

— Я слушаю, генерал, — произнес он, подойдя к воспитателю и глядя не на него, а сквозь него. В ледяную пустоту.

— Вон отсюда, — бросил Ламздорф своей свите и застывшим зрителям. — Представление окончено! Расходитесь!

Толпа начала рассасываться. Люди уходили молча, чувствуя тяжесть момента. Праздник был убит.

Генерал повернулся к крепости. Он посмотрел на идеальные грани, на блестящий лед. Ему явно хотелось приказать солдатам растоптать это сооружение, сровнять с землей. Но он понимал, что ледобетон сапогом не возьмешь — понадобится лом и несколько часов работы. Это выглядело бы слишком мелочно даже для него.

— Запрещаю, — процедил он, брызгая слюной. — Запрещаю подходить к этому месту. Выставить караул. Если увижу вас, Николай Павлович, рядом с этой… кучей навоза, вы не выйдете из комнат до весны. И будете учить Закон Божий на коленях. Вам ясно?

— Так точно, генерал. Мне ясно, — голос Николая звучал глухо, механически. Никаких эмоций. Абсолютный ноль.

— А эту шваль, — Ламздорф махнул рукой в сторону притихших поварят и на меня, стараясь не смотреть в мою сторону, — гнать в шею. И чтобы духу их возле княжеских покоев не было. Марш во дворец!

Генерал развернулся и зашагал прочь, уверенный, что одержал верх. Он думал, что сломал волю.

Но я, стоя сбоку, видел глаза Николая.

В них не было слез. В них не было детской обиды.

Там был лед. Холодный, твердый лед, точно такой же, как на стенах его крепости.

Он смотрел в спину своему мучителю, и в этом взгляде я прочитал приговор. Не Ламздорфу. Всей этой прогнившей, тупой системе, где форма важнее содержания.

Он запоминал. Он записывал этот урок на подкорку. «Ты говоришь, что хитрость — это удел черни? Хорошо. Я стану самым главным, самым хитрым и самым жестоким представителем этой „черни“ на троне. Я заставлю вас всех ходить по струнке. И никто, слышишь, старый дурак, никто больше не посмеет сказать мне, что я играю в бирюльки».

Николай резко повернулся ко мне.

На мгновение маска треснула. Уголок рта дернулся.

— Спасибо за службу, рота, — тихо бросил он. — Разойтись.

И он пошел следом за генералом. Прямой как штык. Печатая шаг. Стук его сапог по расчищенной дорожке звучал как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба чьих-то иллюзий.

Я остался стоять у опустевшей крепости. Пацаны-поварята, шмыгая носами, разбегались кто куда, радуясь, что их не выпороли.

Я погладил ледяную стену.

— Ну что, Макс, — прошептал я себе под нос, чувствуя, как мороз пробирает до костей. — Поздравляю. Ты хотел вырастить инженера? У тебя получается. Только теперь он будет строить не лифты. Он будет строить Систему.

Я закинул лопату на плечо и побрел к черному входу.

Эйфория от победы над гренадерами выветрилась быстрее, чем запах пороха на ветру. Осталось лишь похмелье реальности, и оно было тяжелым. Ламздорф закрутил гайки. Теперь у дверей княжеских покоев дежурили усиленные караулы, а любые перемещения обслуги фиксировались в журнале с дотошностью, достойной немецкой бухгалтерии.

Я сидел в своем подвале, перебирая в памяти школьный курс физики и обрывки статей с «Хабра», и понимал: я в тупике.

Моя память — это дырявое решето. Я помню принцип работы парового двигателя, но не помню сплавов для поршней. Я знаю формулу пороха, но понятия не имею, как очистить селитру в кустарных условиях вонючего 1810 года. Я пытаюсь играть в «Цивилизацию» на уровне «Божество», не видя дерева технологий.

Я мог изобрести велосипед. Буквально. Но где гарантия, что местный кузнец сможет выковать цепь? Или что я не предложу Николаю то, что уже пылится в каком-нибудь архиве Академии наук под грифом «бесполезный курьез»?

Мне нужен был доступ к базе данных. К исходному коду этой реальности.

— Ванька, — бросил я подмастерью, который дремал у теплой стенки печи. — Сгоняй к Агрофене Петровне. Скажи, у барина камин в библиотеке… хм… «чихает». Скажи, мол, много золы скопилось. Пусть ключ добудет. Ночью нам не дадут, так хоть на вечер, пока господа на балу.

— Зашибет Карл Иваныч, — лениво отозвался Ванька. — Сказано же, не соваться без спросу.

— Иди, — я подкинул ему кусок сахара, тайно реквизированный с кухни. — Дело государственной важности.

Ванька вздохнул, сунул сахар за щеку и поплелся выполнять приказ.

Доступ я получил не через Агрофену. Все оказалось сложнее и проще одновременно.

Николай сам пришел ко мне, когда стемнело. Он проскользнул в котельную через тот самый технический лаз, который мы обсуждали для подъемника. Мундир в известке, на щеке паутина, но в глазах лихорадочный блеск заговорщика.

— Ты просил доступ в библиотеку? — спросил он без предисловий, отряхиваясь.

— Просил, Ваше Высочество. Чтобы строить будущее, надо знать, на чем стоим в настоящем. Я не всеведущ. Мне нужно понять, что у вас тут с химией и металлом.

— Ламздорф на балу у вдовствующей императрицы. Опперман свалился с подагрой. Дворец… почти пуст.

Он достал из кармана тяжелый, фигурный ключ.