Я улыбнулся в темноте.

— Механика, Николай Павлович. Чистой воды.

— Нет, — он покачал головой на подушке. — У механики нет души. А у неё есть. Ты вложил.

Меня кольнуло. Он понял. Этот четырнадцатилетний пацан, которого готовили в тираны, понял суть инженерии лучше, чем иные академики. Любой механизм — это продолжение души его создателя.

На пятый день случилось чудо, которое местные врачи окрестили «благоприятным кризисом». Они собрались консилиумом у постели: Виллие, важный, как индюк, еще пара немцев в париках.

— Гм… — прогудел Виллие, щупая пульс (который теперь был ровным). — Кровопускание было своевременным. Дурная кровь ушла, унося жар. И, разумеется, промысел Божий. Молитвы помогли.

О том, какой скандал ему устроил Николай и поддакивающая сиделка, он тактично умолчал.

Я стоял за дверью, прижимая ухо к щели, и кусал губы, чтобы не захохотать в голос.

Божий промысел? Ага, конечно. А то, что мы с Ванькой три ночи таскали ведра с водой для увлажнения и я поил его липовым цветом, пока вы спали в своих пуховых перинах, — это так, статистическая погрешность.

Хотя… Может, и был тут промысел. Промысел в том, что у мальчишки сердце оказалось как у вола, а воля к жизни пересилила вашу карательную медицину.

Николай сел в кровати.

— Бульон, — потребовал он голосом, в который вернулись командные нотки. — Куриный. Крепкий.

— Ваше Высочество, — елейно начал Виллие, — вам предписана жидкая овсяная кашица на воде…

— Я сказал бульон! — отрезал Николай. — Кашу я видеть не могу. Она… она как характер генерала Ламздорфа. Серая, вязкая и безвкусная.

Виллие поперхнулся. Врачи переглянулись. Пациент явно шел на поправку, раз начал хамить.

Выздоравливал он с пугающей скоростью. Как молодой росток, пробивающий асфальт. Через неделю он уже торчал у окна, худой, бледный, с запавшими щеками, но глаза его горели.

Я видел его в щелку двери, когда приносил дрова. Он стоял, смотрел на заснеженный плац, а рядом, на столике с микстурами, сидела моя птица.

Это стало ритуалом. Каждое утро, едва проснувшись, он заводил её. И пока он пил свои противные лекарства, птица пела «тинь-тинь-тирьям».

А потом пришла Агрофена Петровна.

— Свят, свят, свят! — запричитала старая нянька, увидев машущее крыльями чудовище. — Нечистая сила! Живая же, окаянная! Господи помилуй!

Она тянулась к птице, чтобы смахнуть её на пол, как паука, но Николай перехватил её руку.

— Не тронь, — тихо сказал он. И в этом тихом «не тронь» было столько угрозы, что старуха отшатнулась. — Это мое.

Ламздорф явился с инспекцией через день после того, как Николаю разрешили вставать.

Генерал вошел в комнату хозяйской походкой, готовый снова давить и властвовать. Он ожидал увидеть сломленного болезнью ребенка.

Николай встретил его стоя. В халате, но вытянувшись во фрунт.

— Рад видеть вас в здравии, Ваше Высочество, — процедил Ламздорф, оглядывая комнату. Его взгляд зацепился за столик. За странный, блестящий предмет.

— Что это за дрянь? — брезгливо спросил он, тыча хлыстом в сторону птицы. — Опять игрушки?

Николай сделал шаг в сторону, закрывая птицу собой.

— Это подарок, генерал.

— От кого? — Ламздорф прищурился. — Кто посмел тащить в комнату к больному железки?

В комнате повисла тишина. Николай смотрел прямо в переносицу воспитателю.

— Инженер, — ответил он. Одно слово. Но как оно прозвучало! Не «истопник», не «мужик». Инженер. С большой буквы.

Ламздорф побагровел. Он понял.

Его лицо исказила такая гримаса ненависти, что даже мне, подслушивающему в коридоре, стало не по себе. Это была не злость педагога. Это была ненависть врага, который понял, что проиграл битву за душу.

— Выбросить, — прошипел он. — Немедленно. Это мусор. Это унижает ваше достоинство.

— Нет, — спокойно ответил Николай. — Этот предмет дорог мне. Он напоминает мне о том, что даже из мусора, генерал, можно создать жизнь. Если есть ум и сердце. А не только устав.

Ламздорф открыл рот, чтобы заорать, но закрыл его. Он увидел глаза воспитанника. В них не было страха. Там был холодный расчет и сталь.

Генерал развернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.

Вечером Ванька, мой личный шпион и агент сети «сарафанное радио», принес новости с кухни.

— Лютует генерал, — шептал он, грызя сухарь. — Лакей сказывал, он у себя в кабинете стакан разбил об стену. Орал, что «вытравит эту заразу каленым железом». Что душу из тебя вынет и в ступке разотрет.

Я лишь хмуро усмехнулся, подкидывая угля в топку.

Маятник качнулся. Ламздорф перешел от тактики мелких пакостей к стратегии тотального уничтожения. Отчаянный враг — самый опасный. Он загонит меня в угол, это точно.

Но и я изменился.

Не так давно я был просто попаданцем. Игроком, который проходит квест. Мне было интересно, забавно и в чем-то азартно.

Теперь всё стало иначе.

Я три ночи держал этого пацана за руку, пока Смерть дышала нам в затылок. Я вытащил его. Я вложил часть себя в эту нелепую жестяную птицу.

Это больше не игра. Это личное.

Полигон за Невской заставой представлял собой унылое зрелище, способное вогнать в депрессию даже жизнерадостного спаниеля, не говоря уж о людях. Представьте себе огромный, продуваемый всеми ветрами пустырь, огороженный земляным валом, который, кажется, был насыпан не для защиты от пуль, а чтобы тоска отсюда не расползалась на остальной Петербург.

Ветер здесь был особенный. Он не дул, он совершал насильственные действия сексуального характера. Он забирался под шинель с настойчивостью налогового инспектора, проводящего выездную проверку, и ледяными пальцами пересчитывал ребра. Земля под ногами звенела, как чугун — мёрзлая, бугристая, присыпанная колючей снежной крупой, которая секла лицо не хуже пескоструйного аппарата.

— Отличное утро для упражнений, не находите? — Ламздорф стоял чуть поодаль, закутанный в дорогую шубу с бобровым воротником, и выглядел как сытый упырь, выбравшийся на пикник.

Николай и Михаил, посиневшие от холода, топтались у огневого рубежа. Их носы напоминали перезрелые вишни, а плечи были втянуты так, что эполеты касались ушей.

Я стоял у раскладного стола с принадлежностями, стараясь, чтобы мои пальцы окончательно не потеряли чувствительность. Карл Иванович, моя «крыша» и покровитель, выбил мне эту командировку с боем. Официально я был здесь как «заряжающий», благодаря «ловкости рук при чистке механизмов», как изволил выразиться Николай. Неофициально — я был его секундантом в дуэли против собственного воспитателя.

— Приступайте к заряжанию, — лениво бросил Ламздорф, махнув перчаткой в сторону стола, где в бархатных ложементах лежали пистолеты.

Я подошел к столу. Рядом переминался с ноги на ногу Савва, которого взяли таскать тяжелую коробку с патронами. Он шмыгал носом и смотрел на генерала с той смесью страха и ненависти, которая обычно бывает у крепостных перед поркой.

Я взял первый пистолет. Тяжелый, длинноствольный, дуэльный гарнитур. Оружие благородное. Холодная сталь обожгла кожу.

— Для младшего князя, — буркнул я себе под нос, проверяя механизм.

Идеально. Смазан, курок ходит мягко, как по маслу. Ствол чистый. Я быстро забил заряд, пыж, пулю. Всё штатно.

Я отложил его и потянулся ко второму пистолету. Тому, что предназначался Николаю.

Ламздорф лично отбирал оружие утром. Я видел, как он перебирал стволы в оружейной, откладывая одни и хмыкая над другими.

Я взял пистолет в руки. Внешне — такой же. Немного потертая насечка на рукояти, темное дерево, благородная патина времени. Но стоило мне взять его на вес, как внутренний гироскоп тревожно дзынькнул.

Баланс был чуть иным.

Я поднес оружие к глазам, делая вид, что сдуваю пылинку с кремневого замка.

— Ах ты ж сука… — выдохнул я едва слышно. Савва дернулся, испуганно косясь на меня.