— Вот те крест.

У меня по спине пробежал ледяной муравейник.

Тайная канцелярия. Уже там.

Значит, не списали на пьянку. Значит, нашли что-то. Или кого-то. Трупы? Связанного Серого, который каким-то чудом уцелел и теперь поет соловьем? Или просто сам факт двух жмуров в подвале показался кому-то слишком подозрительным для обычного пожара?

Внутри меня запустился таймер обратного отсчета. Тик-так. Тик-так.

Я медленно выдохнул. Повернулся к Кузьме и изобразил самую скептическую гримасу, на которую был способен мой актерский талант.

— Бабьи сказки, Кузьма. У страха глаза велики. Увидели квартального надзирателя с похмелья, вот и приплели тайную полицию. Им лишь бы языками чесать.

Я взял со стола чертеж приклада.

— Мало ли что горит в Петербурге. Если мы будем на каждый дым отвлекаться, мы этот штуцер и к второму пришествию не соберем. Давайте делом займемся. Ложа сама себя не выстрогает, а Его Высочество с минуты на минуту будет.

Кузьма пожал плечами и вернулся к оселку. Потап одобрительно хмыкнул.

Я уткнулся в чертеж. Линии, размеры. Мой мир и крепость.

Но в голове, перекрывая шум мастерской, набатом стучала одна мысль: «Они уже ищут. След взят».

Работа – лучший антидот от паники. Это я вам как бывший тимлид говорю, переживший падение продакшена в «черную пятницу». Когда твой мир рушится, а мозг подкидывает картинки виселицы или горящего подвала, нужно просто занять руки. Мелкая моторика чудесным образом глушит сигналы бедствия в лимбической системе.

Я вгрызся в работу с остервенением маньяка, дорвавшегося до любимого дела. Страх, тот самый ужас, что еще не так давно сжимал горло, трансформировался в звенящую концентрацию. Я не просто строгал дерево – я вырезал из своей памяти запах гари и хруст сломанной шеи.

На верстаке, как три спящих дракона, лежали стволы. Тульская сталь, матовая, хищная, ждала, когда ее оденут. И одевать ее мы собирались не в абы что.

– Хороша чертовка, – пробормотал я, проводя ладонью по темному, тяжелому бруску.

Орех. Настоящий, выдержанный, мореный орех.

Эту древесину мы с Карлом Ивановичем добыли неделю назад в ходе спецоперации под кодовым названием «Утилизация». На складе списанного дворцового имущества гнили остатки какого‑то гарнитура екатерининских времен. Огромный, помпезный шкаф, который, видимо, вышел из моды еще при Потемкине. Карл Иванович, озираясь, как воришка, лично помог мне отпилить от него массивные боковины.

«Варварство, Максим, чистое варварство!» – причитал он тогда.

«Это не варварство, герр Карл. Это будущее», – ответил я, сдувая опилки.

И вот теперь этот благородный, маслянистый на срезе материал лежал передо мной. Он был плотным, как кость. Никаких сучков, волокна шли ровно, обещая, что приклад не треснет при отдаче, даже если мы переборщим с навеской пороха.

Я взял в руки рашпиль. Грубый, с крупной насечкой инструмент впился в дерево.

Вжик. Вжик.

Звук успокаивал. Стружка, темная и ароматная, падала на пол, смешиваясь с грязью моих сапог. Я выводил шейку ложи. Самое узкое, самое опасное место. Ошибешься на миллиметр – и винтовка станет неухватистой, чужой для руки. Ошибешься с направлением волокон – и при первом выстреле приклад останется в плече, а ствол улетит вперед.

Потап, сопевший рядом, покосился на мои манипуляции. Он работал над второй заготовкой, используя шаблон, который я вырезал накануне.

– Баловство это, герр Максим, – проворчал он, не прекращая движения стамеской. Стружка из‑под его резца вылетала длинными, закрученными лентами, хоть сейчас на выставку. – Береза нужна. Она удар держит, как пьяный ямщик. А этот ваш орех…

Он пренебрежительно щелкнул ногтем по темной доске.

– … мебель барская. Красиво, спору нет, но не по‑нашему это. Хрупко с виду.

– Английские оружейники с тобой бы поспорили, Потап, – отозвался я, не отрываясь от разметки паза под замок. – Орех вязкий. Он вибрацию гасит, а не передает в скулу стрелка. Нам же снайперская винтовка нужна, а не дубина, чтобы медведей гонять.

– Ну, англичане известно кто, – буркнул мастер, выдувая пыль из только что выбранного углубления. – У них и ружья, небось, овсянкой чистят. А нам бы покрепче. Ладно уж, орех так орех. Красиво выходит, врать не буду.

Несмотря на воркотню, работал он божественно. Он обращался с инструментом с какой‑то невероятной деликатностью. Он чувствовал дерево. Знал, где надавить, а где пройтись легонько, «по шерстке». Шаблон, который я ему дал, был лишь ориентиром – Потап подгонял форму интуитивно, и я видел, что копия выходит даже лучше моего оригинала.

На соседнем верстаке священнодействовал Кузьма.

Ему досталась самая тонкая часть работы – врезка замка. Металлические пластины, пружины, курки – все это должно сесть в дерево так, словно там и выросло. Никаких зазоров. Никакого люфта. Влага не должна попасть внутрь, иначе порох на полке отсыреет, и вместо выстрела мы получим позорный «пшик».

Кузьма использовал копоть. Старый, дедовский метод. Он коптил металлическую пластину над свечой, прикладывал ее к дереву, смотрел, где остался черный след, и аккуратными движениями срезал лишнее крошечным резцом.

– Как там, Кузьма? – бросил я, вытирая пот со лба рукавом.

– Тютелька, – отозвался он, не поднимая головы. – Садится плотно, герр Максим. Как влитая. Только вот с шепталом боязно… Пружина тугая больно.

– Пружину мы потом отпустим, если надо. Главное – геометрия.

Я отложил рашпиль и взял наждачку. Точнее, ее местный аналог – шкурку акулы (да, Карл Иванович и такое нашел! Дорого, зараза, но эффективно) и мелкий песок, наклеенный на холстину. Началась полировка.

Дерево под моими пальцами теплело, наливаясь глубиной. Текстура ореха проступала сквозь пыль, как древние письмена. Я тер его до онемения в кисти, вкладывая в каждое движение всю накопленную злость и отчаяние.

«Ты убил человека», – шептал голос в голове.

«Я делаю приклад», – отвечал я, нажимая сильнее.

«Тебя найдут».

«Я заполирую эту царапину так, что ее под микроскопом не увидишь».

Работа поглотила меня. Я растворился в запахе орехового масла, которым мы пропитывали готовое дерево, в металлическом привкусе стали, в сопении Потапа. Мир сузился до размеров верстака. Не было ни Тайной канцелярии, ни заговорщиков, ни Ламздорфа. Был только Штуцер. Номер Один.

К обеду в дверях появился Николай.

На этот раз он не влетел вихрем, как обычно, а вошел тихо, почти торжественно.

Он замер на пороге, вдыхая густой аромат мастерской.

– Готовы? – спросил он шепотом.

Вместо ответа я поднял с верстака то, что у нас получилось.

Это было уже не просто три куска железа и деревяшка. Это было Оружие. Ствол лег в ложу идеально, стянутый ложевыми кольцами, которые мы воронили до черноты. Приклад, темный и благородный, хищно изогнутый, переходил в шейку.

Я протянул винтовку ему.

Николай принял ее обеими руками. Вес. Баланс. Он прижал приклад к плечу, прикрыл левый глаз, ловя мушку в прорезь целика.

– Легкая… – выдохнул он удивленно. – Легче моего карабина.

– Центр тяжести смещен назад, Ваше Высочество, – пояснил я, чувствуя, как гордость (черт возьми, настоящая гордость инженера!) теснит страх. – Ближе к телу. Поэтому держать легче, рука не устает маятник гасить.

Он опустил ствол, провел пальцем по полированному ореху.

– Это…искусство, Максим. Потап, Кузьма… Вы волшебники.

Потап зарделся в густую бороду, но виду не подал, лишь буркнул что‑то про «старались, чай не дрова рубить».

Николай поднял на меня взгляд.

– Когда стрелять будем?

Вопрос повис в воздухе. Стрелять. Испытания. Главный экзамен, который либо вознесет нас, либо размажет.

– Порох есть? – спросил я.

– Есть. Французский, охотничий. Лучший, что нашел.