Уровень пройден.

Месяц.

Много это или мало? Для вселенной — миг. Для человека, который сидит в очереди к стоматологу, — вечность. А для нас, запертых в ледяном ожидании посреди петербургской зимы, это был персональный лимб.

Месяц тишины. Ни весточки, ни слуха. Мы с Николаем жрали себя поедом, хотя внешне держали марку: он зубрил латынь с остервенением фанатика, я точил детали затвора. Но каждый скрип ворот, каждое ржание лошади во дворе заставляли нас вздрагивать, как контуженных. «Приехал? Нет? А может, сгинул в дороге? Разбойники? Волки? Ламздорф перехватил?»

Паранойя — профессиональная болезнь попаданцев. К концу третьей недели я уже всерьез подумывал, не начать ли мне копать подземный ход до границы.

Он вернулся в сумерках. В тот самый «собачий час», когда серое небо уже упало на крыши и мир становится зыбким, черно-белым, как старая кинопленка.

Я услышал не стук. Я услышал тяжелое, натужное дыхание загнанной лошади прямо у дверей нашего сарая.

Мы с Кузьмой переглянулись. Мастер, который до этого монотонно шабрил станину, замер, побелел лицом и выронил инструмент.

Дверь распахнулась.

На пороге стояло пугало.

Огромное, черное от дорожной грязи, облепленное снегом, который уже успел превратиться в ледяную корку. Это был Потап. Но не тот богатырь, которого мы провожали. Передо мной стоял человек, из которого дорога выпила все соки. Лицо осунулось так, что скулы торчали, как лезвия, глаза запали в черные провалы, а борода свалялась в один грязный колтун. Он похудел, наверное, на целый пуд. Огромная овчинная доха висела на нем мешком.

— Живой… — выдохнул Кузьма, бросаясь к нему.

Потап даже не улыбнулся. У него просто не было сил на эмоции. Он шагнул через порог, пошатнулся, ухватился за косяк черной, распухшей от мороза рукой.

— Довез, — прохрипел он. Голос был сорван, похож на скрежет камня о камень. — Принимай, герр Максим.

Он не стал обниматься. Не стал просить чаю или водки. Он развернулся и, шаркая ногами, как старик, побрел обратно к саням.

Мы выскочили следом.

В санях, заваленные соломой и какой-то рванью, лежали они. Три длинных свертка.

Они были обмотаны грубой холстиной, промасленной так густо, что ткань стояла колом. Перетянуты бечевкой крест-накрест, с узлами, завязанными на совесть, по-морскому.

Потап подхватил первый сверток. Крякнул. Не от тяжести — железо весило всего ничего для такого гиганта, — а от боли в спине.

— Вносим, — скомандовал я. Сердце мое ухнуло куда-то в желудок и там замерло.

Мы затащили груз в мастерскую. Положили на главный верстак, предварительно смахнув оттуда стружку рукавом.

Три мумии. Три кокона, в которых спала наша судьба. Или наш приговор.

Дверь скрипнула снова. Николай.

Он вбежал, запыхавшись — видимо, увидел сани из окна. Он был без мундира, в одной рубашке, накинутой на плечи шинели, с растрепанными волосами.

— Приехал? — спросил он шепотом, глядя на Потапа с таким благоговением, с каким смотрят на святых мучеников.

Потап, который уже осел на табурет и жадно пил воду прямо из ковша, с трудом кивнул.

— Туточки, Ваше Высочество. Все, как велено. Три штуки. Сталь — слеза. Нарезы — по чертежу.

Николай медленно подошел к верстаку. Его руки дрожали. Не от холода — в мастерской было жарко натоплено. От мандража. От того священного ужаса, который накрывает перед моментом истины.

— Режь, — сказал я, протягивая ему нож.

Он покачал головой, пряча руки за спину.

— Нет… Максим, ты. Я не могу. Вдруг там… вдруг брак?

Я понимал его. Страх разочарования — самая сильная штука.

Я взял нож.

Подошел к свертку.

Мои пальцы тоже не слушались. Дрожали, предатели. Я глубоко вздохнул, стараясь унять ритм сердца, которое колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.

Вжик.

Веревка лопнула. Одна, вторая. Узлы расслабились.

Я подцепил край промасленной холстины. Ткань прилипла к металлу, неохотно, с чмокающим звуком, отдавая свое содержимое.

Я рванул ее в сторону.

И замер. Забыл, как делать вдох. Забыл, кто я и где я.

На грубых досках верстака, в тусклом свете лучин, лежало совершенство.

Это была не просто труба. Это была песня, застывшая в металле.

Ствол был длинный. Вороненый. Не глянцево-черный, как дешевая бижутерия, а глубокого, матового оттенка антрацита с едва заметным синим отливом. «Вороново крыло». Тот самый цвет, который получается только при правильной закалке.

Металл казался живым. Он словно дышал. От него исходила волна мощной энергии. Это было оружие. Не палка-стрелялка для крепостных рекрутов, а инструмент хирурга, призванного ампутировать врагов Отечества на дистанции в километр.

Линии текли по всей длине с безупречной чистотой. Ни единой раковины. Ни единого следа молотка. Поверхность была выглажена.

— Боже… — прошептал Николай.

Он подошел ближе, словно под гипнозом. Протянул руку. Его пальцы зависли в миллиметре от холодной стали, боясь осквернить прикосновением эту святыню.

Но потом он все-таки коснулся. Осторожно подушечками пальцев провел по всей длине.

— Она теплая… — выдохнул он удивленно. — Максим, она живая.

Это была правда. Хорошее оружие всегда кажется теплым, даже на морозе. В нем живет душа мастера. Потап и тульские умельцы вложили в этот кусок стали столько пота и мата, что его хватило бы на отопление небольшого города.

Я взял ствол в руки. Увесистый. Стенки толстые, надежные. Такие выдержат давление, которое разорвало бы обычный мушкет в клочья.

Я поднял его к свету и заглянул в дуло.

Темный тоннель смерти. И в этом тоннеле, уходя вглубь завораживающей спиралью, вились они.

Нарезы.

— Семь, — прохрипел Потап с лавки, не вставая. — Ровно семь, как на бумаге было. Кум мой, Архип, три дня станок налаживал. Матерился страшно, говорил, немец умом тронулся. Но сделал.

Я щурился, пытаясь поймать блик света внутри канала.

Они были четкими. Глубокими и геометрически безупречными. Никаких «задиров», никаких сколов. Спираль уходила в бесконечность с тем самым шагом — один оборот на тридцать калибров. Точный математический расчет, воплощенный в тульской стали.

Николай приник к срезу рядом со мной, толкаясь плечом. Его глаз расширился.

— Семь… — шептал он, считая грани, как четки. — Раз, два… семь! И шаг! Максим, смотри, какой шаг! Крутой! Она закрутит пулю как волчок!

Он оторвался от ствола и посмотрел на меня.

— Получилось… — прошептал он. — Мы сделали это.

Я посмотрел на Потапа. Гигант сидел, уронив голову на грудь, и, кажется, дремал. Его миссия была выполнена. Он привез нам не просто железо. Он привез нам победу.

— Это не просто ствол, Ваше Высочество, — сказал я, чувствуя, как внутри меня разжимается пружина, сжатая весь этот месяц. — Это новая эпоха. И она начинается прямо здесь, на этом грязном верстаке.

Я положил ствол обратно. Рядом с ним, в полумраке, тускло блеснули еще два таких же свертка. Три шанса. Три аргумента.

Теперь у нас было все. Свинец, порох, чертежи и железо.

Осталось только собрать. И нажать на спуск.

Поздний вечер в нашей мастерской давно перестал быть чем-то необычным, превратившись в своеобразный ритуал. Это было мое время. Мое личное, неприкосновенное пространство, отвоеванное у дворцового этикета и бесконечной суеты. Единственные часы в сутках, когда я мог с чистой совестью снять маску «герра Максима фон Шталя», перестать играть роль напыщенного прусского инженера и просто побыть наедине с собой — тем самым айтишником из 2026 года, который до сих пор вздрагивал, вспоминая, что в туалет нужно бегать через двор, рискуя отморозить самое ценное, а вместо горячего душа у меня есть только ведро, ковш и закаливание по методу Порфирия Иванова, будь он неладен.

Кузьма, уставший махать напильником, ушел спать час назад, оставив после себя густой дух махорки. Николай был на вечерней молитве — замаливал грехи механики перед сном, укрепляя наш новообретенный союз с Небом. Тишина в «Классе практической механики» стояла такая плотная, что я слышал, как где-то в стене скребется мышь. Судя по звуку, она точила зуб конкретно на наши чертежи ударно-спускового механизма.