Мой схрон. Мой золотой запас и архив в одном флаконе.

Я достал сверток. Развернул тряпицу.

Деньги. Жалкие гроши, скопленные с жалования. Медь, немного серебра. На билет до Америки не хватит, но на взятку ямщику или на поддельный паспорт – вполне. Я пересчитал монеты, хотя знал сумму наизусть. Успокаивающее действие, вроде перебирания четок.

Здесь же лежали копии чертежей. Те самые, что я заставлял Николая перерисовывать. Бэкап. Если мастерскую обыщут и изымут оригиналы, у нас останется это. И, конечно, «Черная тетрадь». Мой гримуар физики. Я погладил переплет. Это было самое ценное, что у меня было. Знание – единственная валюта, которая не обесценивается при смене эпох.

Я сунул руку в карман штанов. Пальцы коснулись холодного металла.

Тот самый рубль.

Я вытащил монету на свет. Серебряный кругляш тускло блестел в лунном свете, падающем из окна. На аверсе – профиль Императора.

Рубль мертвеца. Цена предательства. Этим рублем пытались купить мою лояльность, мою жизнь и жизнь Александра.

Меня передернуло. Пальцы обожгло фантомным чувством гадливости, словно я держал не серебро, а скользкую жабу или кусок гнилого мяса. Перед глазами снова встала картина: стол в подвале, рука офицера, неестественно вывернутая шея. И этот рубль, катящийся по столешнице.

Кровавая монета.

Я размахнулся и с силой швырнул его в угол.

Дзынь!

Рубль ударился об стену, отскочил и, жалобно звеня, покатился по полу, пока не замер у ножки стола, сверкнув на прощание императорским профилем.

– Подавись, – прошипел я.

Я сел на пол, прислонившись спиной к лавке. Дыхание было сбитым.

Ну вот. Выбросил. Легче стало?

Нет.

Я смотрел на маленькую серебряную точку в тени стола. У гордости есть цена, и в двадцать первом веке она высока. А в девятнадцатом… В девятнадцатом веке за этот рубль можно прожить неделю. Можно купить еды, если придется бежать. Можно подкупить стражника.

Я тяжело вздохнул, чувствуя себя последним лицемером. Поднялся и подошел к столу.

Наклонился и подобрал монету.

Она была холодной и совершенно обычной. Никакой мистики, никакой крови на ней не было. Просто кусок штампованного серебра. Я обтер его о штанину – скорее для успокоения совести, чем от грязи – и положил в общий мешочек, к честно заработанным деньгам.

В этом мире выживает не тот, кто брезгует, а тот, кто умеет использовать всё, что подкидывает судьба. Даже если судьба подкидывает это мертвыми руками врагов.

Я закрыл тайник и вернул половицу на место.

* * *

Потолок моей комнаты во флигеле, выбеленный известью на совесть ещё при матушке Екатерине, сейчас напоминал мне экран монитора с битым пикселем. Я лежал на спине, пялился в одну точку и чувствовал себя процессорным кулером, который крутится на максимальных оборотах, но температура кристалла всё равно растёт.

Сон не шёл. Он просто плюнул на меня и ушел к кому‑то более праведному. К Николаю, например, который сейчас наверняка видит во сне идеальную баллистическую кривую. Или к Потапу, который храпит так, что штукатурка сыпется.

Я же лежал и считал секунды до рассвета.

Завтра – день «Д». День испытаний. Мы должны вывезти наши драгоценные штуцеры за город, на полигон за Невской заставой.

Полигон – это открытое пространство. Это «за периметром».

Там нет стен Зимнего дворца, нет караулов, знающих меня в лицо. Там я буду как на ладони.

Каждая минута вне дворца теперь казалась мне прогулкой по минному полю без сапёрной лопатки. Я представлял себе дорогу: тряская кибитка, мелькающие лица, серые шинели, внимательные взгляды городовых.

Я ворочался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, но тюфяк, набитый, кажется, не соломой, а кирпичами, сопротивлялся. Одеяло душило, подушка была горячей, как печная заслонка.

Мозг, лишенный сна, начал генерировать сценарии один краше другого. Вот мы выезжаем за ворота, а там уже стоит кордон. «Ваши документы, герр фон Шталь? А почему руки гарью пахнут?». Вот на полигоне к нам подходит офицер в синем мундире и вежливо просит пройти в карету с решетками на окнах.

«Хватит», – одернул я себя. – «Ты инженер или истеричка? Вероятность того, что кто‑то выжил в том подвале, стремится к статистической погрешности. Ты видел огонь. Как он разгорался. Там все было залито этой сивухой».

Но подсознание – штука упрямая. Оно подбрасывало картинки обугленных рук, тянущихся ко мне из темноты.

Часы на городской башне пробили два. Потом половину третьего.

Я лежал, слушая, как ветер скребется в ставни, и думал о том, что моя жизнь превратилась в какой‑то дурной шпионский роман. Только вот перелистнуть страницу, если станет страшно, я не могу. И закрыть книгу тоже.

Наконец, где‑то около трех, когда мозг окончательно устал бояться и просто отключил питание, я провалился в черноту.

Это был не сон. Это было падение в колодец с гудроном. Просто забытьё без сновидений, без картинок, без звуков. Выключатель щелкнул – и меня не стало.

– Герр Максим! Герр Максим, вставайте!

Стук в дверь прозвучал как пушечный выстрел над ухом.

Меня выдернуло из небытия рывком. Сердце колотилось где‑то в горле, я сел на лавке, хватая ртом воздух, не понимая, где я, какой сейчас год и почему кто‑то ломится в мое убежище.

Рука рефлекторно потянулась под подушку – искать смартфон, чтобы выключить будильник. Пальцы наткнулись на грубую ткань.

Реальность вернулась мгновенно, жестко впечатав меня обратно в 1810 год.

– Герр Максим! – голос за дверью был настойчивым, густым и до боли знакомым.

Кузьма.

Я глянул в окно. Там была серая, промозглая муть. Пять утра. Время, когда нормальные люди видят десятый сон.

– Иду! – крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал со сна.

Я спустил ноги на пол. Доски были ледяными. В комнате за ночь выстудило так, что изо рта шел пар.

Кузьма за дверью что‑то пробурчал и, судя по удаляющимся шагам, пошел раздувать печь. Для него это была рутина. Обычное утро. Он не знал, что его начальник этой ночью спал всего пару часов, а до этого занимался самобичеванием.

Я подошел к умывальнику. Зачерпнул полные пригоршни ледяной воды и с размаху плеснул в лицо.

Ух!

Вода ударила по коже хлеще пощечины. Дыхание перехватило. Я фыркал, растирая лицо, чувствуя, как холод проникает в поры, вымывая остатки липкого кошмара, прочищая мозги лучше любого эспрессо.

Я посмотрел в отражение в ведре с водой.

На меня глядел помятый мужик с красными глазами и недельной щетиной. Под глазами залегли темные тени, похожие на синяки. Вид был, прямо скажем, не парадный. Скорее, как у человека, который провел ночь в кабаке, а не спасая империю.

– Соберись, тряпка, – сказал я своему отражению. – Ты – герр фон Шталь. Ты – уверенность, компетентность и немецкий порядок.

День второй начался.

Сегодня мне предстояло сыграть ту же роль, что и вчера, но ставки были выше.

Я вытерся жестким полотенцем, чувствуя, как кожа горит.

Надел чистую рубаху. Застегнул кафтан на все пуговицы. Проверил сапоги – чистые.

Я вытянул руки перед собой. Пальцы чуть подрагивали, но стоило сжать кулаки – и дрожь пропадала. Нормально. Работать можно.

Главное – держать спину. Прямая спина – это половина успеха. Когда ты сутулишься, ты выглядишь виноватым. А когда идешь, чеканя шаг, с высоко поднятой головой – ты либо идиот, либо начальник. В моем случае нужно быть вторым. А еще нужен голос. Ровный, спокойный и чуть командный. Голос человека, который знает, что делает.

Я глубоко вздохнул, наполняя легкие сырым воздухом флигеля, и толкнул дверь.

План выезда за Невскую заставу был простым, как интерфейс командной строки MS‑DOS. Николай, с присущей Романовым безапелляционностью, заявил Карлу Ивановичу, что желает освежить навыки стрельбы из пистолета. Дело молодое, военное – никто и ухом не повел. Для Великого Князя палить по деревяшкам просто рутина. С пользой для души.