Я выдержал паузу. Ровно столько, чтобы подобрать правильные слова, которые объяснят всё и не объяснят ничего.

– Ваше Величество, иногда руки действуют быстрее головы. Рефлексы. Мышечная память. Называйте как угодно. Я просто хотел выжить. – сказал я тихо.

Он смотрел на меня еще несколько секунд. Это был взгляд‑рентген, тот самый знаменитый сканер Александра Павловича, который, как говорили при дворе, видел человека насквозь. Он искал фальшь. Искал двойное дно.

И, видимо, не нашел ничего, кроме усталости и решимости.

Император кивнул. Коротко, один раз. Решение принято.

Я почувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная до предела за эти три дня. Воздух со свистом вырвался из легких.

– Ты останешься здесь ещё два дня, – бросил он, уже направляясь к двери.

– Два дня? – вырвалось у меня.

Он даже не обернулся.

– Для протокола. Чтобы никто в канцелярии не сказал, что Государь покрывает убийц и бродяг. Посидишь, подумаешь. Потом тебя выпустят. Тихо. Без объяснений. Дело закроют за недостатком улик.

Он одел перчатки. Сжал кулак и стукнул в окованную железом дверь.

Снаружи лязгнул засов. Конвоир распахнул дверь мгновенно, словно стоял там, прижавшись ухом к замочной скважине.

Александр шагнул на порог. Я думал, он уйдет молча, оставив меня переваривать свое чудесное спасение, но он остановился.

– И, фон Шталь…

Он не повернул головы, говорил в темноту коридора, но я знал, что слова адресованы мне.

– Штуцер. Я хочу доклад. Подробный. С цифрами, чертежами и предложениями по производству. Где брать сталь, сколько будет стоить, кого привлечь. Завтра утром он должен лежать на моём столе.

– Но у меня… – я обвел взглядом пустую камеру.

– Караульный выдаст тебе бумагу, – отрезал он. – И карандаш.

Караульный выдернул из крепления факел. Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул замок, отсекая полосу света и надежду на мягкую перину.

Я остался один в темноте. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах глухим набатом.

Живой.

Я сполз по стене на пол, чувствуя холод камня сквозь тонкую ткань штанов. Но это был уже не могильный холод. Это была просто физика.

Свободен. Почти. Еще сорок восемь часов в этом каменном мешке – ничто по сравнению с перспективой виселицы.

И у меня есть работа.

Я усмехнулся в темноту. Император дал мне задачу, которую нужно выполнить на грязном полу, огрызком карандаша. Написать стратегический план перевооружения армии в тюремной камере.

Что ж, Ваше Величество. Вызов принят.

Я подтянул к себе колени и закрыл глаза, уже начиная выстраивать в голове структуру доклада. Цифры, схемы, логистика… Мозг, получив привычную пищу, заработал ясно и четко, отодвигая страх на задворки сознания.

Караульный вернулся через сорок минут. Молча, с выражением лица человека, которому приказали копать от забора до обеда, и он не собирается задавать лишних вопросов. В руках он держал стопку плотной, желтоватой бумаги, гусиное перо, походную чернильницу‑непроливайку и факел, который снова воткнул в крепление.

– Благодарствую, братец, – буркнул я, принимая дары.

Он только зыркнул на меня из‑под нависших бровей и лязгнул засовом, отрезая путь к отступлению. Ну что ж, офис класса «люкс» готов к работе.

Я опустился на пол. Разгладил листы на коленях. Камень холодил задницу даже через штаны, но сейчас это было кстати – не давало расслабиться и задремать.

Первое правило любой презентации: знай свою аудиторию. Моя аудитория – один человек. Император Всероссийский. Человек, который мыслит не деталями механизма, а категориями дивизий, корпусов и геополитических раскладов. Ему плевать на упругость пружины или состав сплава. Ему нужно знать, почему эта штука позволит ему диктовать условия Наполеону, а не наоборот.

Я макнул перо в чернила. Скрип по бумаге в тишине каземата был сейчас для меня лучшим звуком на свете.

«Докладная записка о перспективах перевооружения пехотных частей нарезным оружием нового типа (системы расширительной пули)».

Вступление я пропустил. К черту реверансы. Сразу к делу.

Я начал с физики, но переводил ее на язык войны. Ствол с нарезами закручивает пулю. Это аксиома. Но что это дает генералу?

«Ваше Императорское Величество, – писал я, стараясь выводить буквы ровно, несмотря на дрожащий свет факела. – Нынешний мушкет эффективен на сто шагов. Далее – лотерея. Мы тратим тонны свинца, чтобы попасть в „ту сторону“. Мой штуцер бьет прицельно на пятьсот. Но уверен, что дальше. Испытания не проводили. Это значит, что один наш егерь, сидя в кустах, может выбить французского офицера или артиллериста еще до того, как их колонны развернутся для атаки. Это не просто экономия пуль. Это экономия солдатских жизней. Солдат, вооруженный таким штуцером, тактически заменяет десятерых с гладкоствольными ружьями».

Я писал и видел перед собой поле боя. Не парадные построения, которые так любили прусские генералы, а грязную, кровавую реальность войны. Цепи застрельщиков, рассыпанные по лесу. Невидимая смерть, прилетающая из ниоткуда.

Дальше – самое сложное. Производство.

Здесь крылась главная ловушка. Если я напишу, что нужны станки с ЧПУ и легированная сталь, проект умрет, не родившись. Нужно опираться на то, что есть.

«Тульский оружейный завод способен освоить выпуск стволов в течение полугода. Мастер Кузьма уже доказал это на практике. Им не нужны новые машины – им нужно лишь изменить технологический процесс нарезки и дать качественный металл. Если снять бюрократические препоны и дать мастерам волю (и достойную оплату за сдельщину), они завалят армию стволами к следующей кампании».

Я сделал паузу, разминая затекшую кисть. В камере было сыро, и чернила сохли медленно. Приходилось дуть на лист, чтобы не размазать написанное рукавом.

Теперь – экономика. Больное место любой казны.

«Себестоимость. Да, нарезной ствол дороже гладкого. Но давайте посчитаем иначе. Нынешние штуцеры требуют специального молотка, чтобы забить пулю в ствол. Это медленно, это требует отборных силачей. Моя пуля Минье входит в ствол свободно, под собственным весом. При выстреле пороховые газы раздувают ее „юбку“, и она врезается в нарезы сама. Скорострельность – в пять или шесть раз быстрее обычного мушкета. Обучение – неделя, а не год. Любой вчерашний крестьянин, взятый от сохи, станет снайпером, если ему объяснить, как совмещать мушку с целиком».

Я исписал три страницы, увлекаясь все больше. В голове всплывали схемы из учебников истории, которые я читал в прошлой жизни. Крымская война. Там союзники расстреливали русские войска, как в тире, именно благодаря нарезному оружию. Мы не могли подойти на дистанцию залпа. Я не дам этому повториться.

Я рисовал схемы от руки. Пуля в разрезе: коническая форма, полость сзади, пояски для обтюрации. Траектория полета: настильная, хищная, в отличие от крутой дуги круглой пули. Схема тактического построения: егеря впереди, прикрывают артиллерию, выбивают расчеты вражеских пушек.

Это были концепции, которые в этом мире появятся только через полвека. Я дарил Александру машину времени, упакованную в бумажный патрон.

Двенадцать страниц. К утру пальцы, испачканные чернилами, свело судорогой. Глаза резало от дыма и напряжения. Но я закончил.

Последний абзац.

«Сила армии не в числе штыков, а в умении нанести удар раньше, чем противник поймет, что его бьют. Штуцер системы Романова дает нам эту возможность. Упустить ее сейчас – значит заплатить русскую кровь за западный свинец в будущем».

Подпись: «М. фон Шталь».

Когда заскрежетал засов, я даже не вздрогнул. Караульный вошел, забрал стопку листов с тем же каменным лицом. Ни звука, ни вопроса. Просто взял и ушел, оставив меня в звенящей пустоте. И без света. Факел он тоже забрал.

И началось самое страшное. Ожидание.