Удар под дых. Лица низкого происхождения – это я. Ламздорф понял, что через Николая меня не достать – там щит Александра. И он ударил через младшего. Через материнский страх за «маленького Мишу».

– Мария Федоровна что? – спросил я сухо.

– Встревожена матушка. Сильно. Летнее письмо Николая Павловича её успокоило тогда, но тут… Сами понимаете. «Опасные опыты», «взрывы», «ядовитые дымы». Генерал красок не жалел. Описал все так, будто вы тут бомбы для цареубийства клепаете.

Мать. Он сыграл на самом верном инструменте. Александр далеко, он занят политикой. А Мария Федоровна здесь, и она отвечает за воспитание. И если она решит, что я угроза…

Николай пришел только через три часа.

Он был спокоен. Пугающе спокоен. Молча прошел к верстаку и сел, глядя перед собой невидящим взглядом.

– Вызывала? – спросил я, не оборачиваясь от окна.

– Да. Распрашивала. Долго.

Он помолчал.

– Мать запретила Мише приходить сюда. Категорически. И потребовала, чтобы я… «ограничил общение с механиком».

Земля под ногами качнулась. «Ограничил общение» на языке двора – это начало конца. Это высылка и забвение. С Марией Федоровной не поспоришь докладными записками об экономии свинца. Она не прагматик Аракчеев. Она мать.

– И что вы ответили? – мой голос прозвучал глухо, как из бочки.

Николай поднял на меня глаза. В них стояла влага, но взгляд был твердым.

– Я сказал ей правду, Макс. Я сказал, что Максим учит меня тому, чему не учит никто другой. Ни Ламздорф, ни Аделунг, ни попы. Я сказал ей: «Maman, без него я был бы тем, кем хочет меня видеть генерал – пустым мундиром. Манекеном для парадов. А он делает из меня человека, который понимает, как устроен мир».

Я замер. Сказать такое в лицо Императрице…

– И она?

– Она заплакала и обняла меня. И сказала… «Будь осторожен, Николя. Я вижу, ты вырос. Но мир жесток, и не все друзья таковы, какими кажутся».

– Она не запретила ко мне приходить?

– Нет. Она не запретила. Она попросила быть осторожным.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. Мудрая женщина. Она поняла. Она увидела, что её сын изменился к лучшему – стал увереннее, умнее и взрослее. И она не решилась ломать то, что дало этот результат, даже ради спокойствия генерала.

– Но Миша… – голос Николая дрогнул. – Мише запретили. Под страхом карцера. Ламздорф приставил к нему гувернера, который теперь ходит за ним даже в уборную. Мы потеряли его, Макс.

Я подошел к столу и взял чертеж паровой машины Ньюкомена.

– Мы никого не потеряли, Ваше Высочество. Стена есть. Но кто сказал, что через стену нельзя перебросить веревку?

– О чем ты?

– Ламздорф может запереть тело Михаила в учебном классе. Но он не может контролировать ваши разговоры в спальне. Вы живете рядом. Вы братья.

Я постучал пальцем по бумаге.

– Вы станете для него передатчиком. Я буду давать вам книги и задания, маленькие модели. А вы будете учить его. Там, где нет генерала. Вечерами. Шепотом.

Николай поднял голову.

– Я буду его учителем?

– Да. И поверьте, когда учишь другого, сам понимаешь предмет в сто раз лучше. Мы сделаем из Михаила инженера‑подпольщика. Назло Ламздорфу. И назло всем запретам.

Николай усмехнулся.

– Инженер‑подпольщик… Звучит неплохо. Ладно. Что у нас на сегодня?

– На сегодня у нас основы баллистики. Передадите Мише задачу: рассчитать полет ядра, если угол возвышения сорок пять градусов. Пусть подумает перед сном после молитвы.

Мы вернулись к работе. Но теперь в нашем уравнении появилась новая переменная: тайный ученик за стеной. И эта игра становилась все интереснее.

Нева встала, превратившись в широкую белую дорогу, по которой уже тянулись первые санные обозы, а ветер с залива перестал быть просто холодным – он стал осязаемым и плотным, словно набитым ледяной крошкой. Город замер, скукожился под свинцовым небом, ожидая настоящих крещенских морозов.

Я сидел в нашей мастерской, подкидывая в печь сухие поленья. Огонь гудел, пытаясь спорить с выстывающими стенами. На столе передо мной лежал чистый лист бумаги и перо, с которого вот‑вот должна была сорваться чернильная капля.

Подведение итогов.

В моей прошлой жизни это называлось «квартальный отчет».

Я макнул перо в чернильницу.

Позиции удержаны. Мы выстояли. Ламздорф бросил на нас всё: административный ресурс, церковное влияние, изоляцию, изматывающий график. Но крепость, которую мы строили всё лето, оказалась крепче, чем он думал. Стены покрылись копотью, в брустверах зияют дыры, но флаг всё ещё на башне.

Единственная серьезная потеря – Михаил. Генерал сумел отсечь младшего брата. Вход в мастерскую для него теперь закрыт наглухо, под предлогом «недостаточной успеваемости». Я видел, как Михаил провожал Николая взглядом по коридору – взглядом щенка, которого оставили за забором. Это было больно, но на войне пешками жертвуют, чтобы спасти офицеров.

Я подвинул к себе письмо от Потапа, пришедшее с последней почтой.

«Ещё сто стволов, герр Максим. К Рождеству уложим в ящики. Архипка божится, что сталь звонкая, как колокол».

Рядом лежал «второй пакет». Плотная папка, перевязанная бечевкой. Там были чистовые схемы гальванических ванн, рецепты растворов и образцы – идеально скопированная медаль и тот самый омедненный замок. Мы назвали это «Проект по сохранению казенного имущества». Скучное название, от которого у любого чиновника должна потечь слюна, предвкушающая экономию бюджета. Пакет ждал своего часа.

Но главной победой стала не сталь и не медь. Главной победой стал латинский язык.

Я вспомнил лицо Николая вчерашним утром. Он вышел с экзамена, бледный, с темными кругами под глазами, но с осанкой триумфатора.

Сдача прошла блестяще. Ламздорф сидел в углу комиссии, похожий на нахохлившегося ворона, готовый каркнуть при первой же ошибке в склонении. Но ошибок не было. Николай разбирал тексты Цицерона не как поэт, а как аналитик, вскрывая структуру предложений, как мы вскрывали механизмы часов.

Аделунг, наш педантичный немец‑учитель, расщедрился на отзыв, который стоил дороже золота. Я выписал эту фразу в свой журнал:

«Великий Князь демонстрирует исключительную системность мышления, каковая редко встречается у столь юных особ. Его ум ищет не только форму, но и конструкцию языка».

Шах и мат, господин генерал. Вы хотели доказать, что механика отупляет? Вы получили ученика, который применяет инженерную логику к гуманитарным наукам и побеждает.

Ламздорф поздравил Николая. Формально и холодно, едва разлепив губы. Улыбка генерала напоминала оскал старого волка, который промахнулся в прыжке, но не собирается уходить в лес. Он понял, что проигрывает стратегически. Мальчик вырос. И поводок, который генерал сжимал в руках всё это время, вдруг стал слишком коротким.

Я отложил перо и достал из кармана маленькую черную тетрадь.

Запись была короткой.

«Декабрь 1811 года. Оборона выдержала. Скоро – консолидация. Весной – наступление. Если Наполеон не внесёт коррективы раньше».

Я закрыл тетрадь. Подошел к углу, где под половицей был устроен мой тайник. Доска скрипнула, открывая темное нутро подполья.

Там, в пыли, лежали чертежи, которые пока рано показывать миру. И серебряный рубль. Тот самый, «рубль мертвеца», который я забрал у убитого мною офицера‑заговорщика. Я коснулся холодного металла пальцами. Он был напоминанием о том, что моя жизнь здесь куплена дорогой ценой. Кровью и огнем. И платить по счетам придется снова.

Впереди была зима 1811–1812 года.

Где‑то там, на западе, Великая Армия уже начинала собирать обозы. Механизм войны раскручивался, и никакие наши штуцеры не могли остановить эту лавину. Но мы могли встретить ее не с пустыми руками.