– Если пробка «НЕ» лезет – ствол в брак. Жалости не иметь. Нам не нужно пятьсот палок, нам нужно пятьсот снайперских винтовок.

Николай сидел рядом, выписывая официальную подорожную с печатью Артиллерийского департамента, которую нам любезно (или по приказу Аракчеева) прислали пустой, только впиши имя.

– Артиллерийский ученик Потап Свиридов… – проговаривал он, скрипя пером. – Следовать по казенной надобности… Чинить всяческое содействие… Лошадей давать без промедления…

Он посыпал чернила песком и посмотрел на меня.

– Макс, он справится?

– Потап? Он костьми ляжет, но сделает. Для него это дело чести. Он теперь не просто крепостной мастер, он – государственный человек.

Когда телега с Потапом скрылась за поворотом аллеи, увозя его в новую жизнь, я почувствовал странную пустоту. Словно отрезали кусок меня. Но вместе с тем пришло и пьянящее чувство реальности происходящего.

Я остался в мастерской один. Николай убежал на ужин. Кузьма наводил порядок в углу.

Я налил себе стакан рейнского, оставленного Карлом. Вино было теплым и кисловатым, но мне было все равно.

Я сел на табурет, глядя на пустеющий верстак.

Я – стратегический актив. Я больше не «попаданец с псарни». Я – часть механизма Империи. Меня вписали в бюджет, в планы и в будущее.

Это давало защиту. Но это же и пугало.

Пока я даю результат – я нужен. Я безопасен. Александр будет терпеть мою странную биографию и мои непонятные знания. Потому что я приношу пользу.

Но стоит мне оступиться… Стоит остановиться, перестать выдавать чудеса – и система меня пережует. Незаменимых людей нет, есть только временно уникальные ресурсы.

– Не расслабляться, Макс, – прошептал я себе, катая стакан в ладонях. – Ты купил себе время. Не жизнь, а только время.

Я поднял стакан, глядя на пляшущий огонек свечи.

– За тех, кто заплатил за этот банкет, – тихо произнес я.

В памяти всплыло лицо безымянного офицера в подвале. Хруст его шеи. И лицо Серого, который остался в огне.

Если бы я не убил их тогда, если бы не сжег тот дом, я бы сейчас, возможно, висел в петле. Или гнил в Петропавловке. Мой успех построен на их костях. Это была моя цена.

Я залпом выпил вино. Оно обожгло горло, но не согрело душу.

Проводы Потапа вышли скомканными и неожиданно щемящими. Я думал, мы просто пожмём друг другу руки, обменяемся сухими инструкциями и разойдёмся, как два мастера, закончивших вахту. Но раннее утро в Павловске, туманное и сырое, внесло свои коррективы в сценарий.

Телега, запряжённая парой крепких битюгов, уже стояла у ворот мастерской. Потап мялся у колеса. Его огромная фигура в дорожном армяке казалась еще внушительнее, но плечи были опущены, а в глазах плескалась какая‑то детская растерянность. Он то поправлял шлею, то проверял сундучок с инструментом, то просто теребил бороду, явно не зная, куда деть свои ручищи.

– Ну, будет тебе, – Кузьма, шмыгнув носом, сунул ему увесистый узелок, от которого пахло сдобой и теплом. – Держи. Агрофена Петровна велела передать. С капустой и с мясом. Чтоб не смел казённые харчи всухомятку грызть, пока до Тулы не доберешься.

Потап принял узелок бережно, как святыню.

– Спаси Христос, – прогудел он. – Кланяйся ей. И скажи, чтоб… ну, это…

– Скажу, – кивнул Кузьма. – Всё скажу.

Я подошёл ближе. Потап вытянулся, пытаясь изобразить уставную стойку, но я махнул рукой, пресекая официоз.

– Слушай меня внимательно, мастер, – сказал я, глядя ему в глаза. – Ты теперь там мои глаза и мои руки. Чертежи – это закон. Но бумага – одно, а железо – другое. Главное – нарезы.

Я постучал пальцем по тубусу, который он прижимал к груди.

– Проверяй каждый ствол лично. Не доверяй ни приёмщикам, ни заводским браковщикам. Они привыкли гнать вал. Нам вал не нужен. Если увидишь, что резец дрогнул или металл с каверной – в переплавку. Без жалости. Лучше пятьсот идеальных стволов к сроку, чем пятьсот палок, которые разорвёт в руках у егерей.

– Понял, герр Максим, – он кивнул так, что борода коснулась груди. – Не сумлевайтесь. Душу из них вытрясу, а брак не пропущу. Привезу все пятьсот штук, и каждый будет бить, как ваш первенец. Зуб даю.

В этот момент дверь мастерской скрипнула. На крыльцо вышел Николай. Он был без мундира, в простой рубахе и жилете, наспех наброшенном на плечи.

Потап сорвал шапку с головы, кланяясь в пояс.

Николай сбежал по ступенькам и подошёл к телеге.

– С богом, Потап, – сказал он просто. – Мы на тебя надеемся. Не подведи.

– Ваше Высочество… – просипел он, заливаясь краской до ушей. – Век буду… Не извольте беспокоиться…

Он так и не нашёл слов и попятился к телеге, чуть не споткнувшись о дышло, быстро вскарабкался на облучок и, не оборачиваясь, стегнул лошадей. Телега дёрнулась и со скрипом покатила по дорожке, увозя нашего главного технолога в туман.

Мы остались стоять у ворот.

Мастерская без Потапа сразу как‑то осунулась и опустела. Исчезло его тяжелое сопение, ворчание на тупой инструмент, запах махорки и ощущение надёжной стены за спиной. Стало неуютно и тихо.

Кузьма вздохнул, пнул камешек носком сапога и пошёл внутрь. На него теперь ложилась вся тяжесть физической работы, и я видел, как ссутулились его плечи.

– Нам нужны руки, – сказал я Николаю, глядя вслед телеге. – Кузьма надорвётся. Штуцеры мы отдали на завод, но гальванику и опыты никто не отменял.

Николай кивнул.

– Я скажу Фёдору Карловичу. Пусть найдет кого‑нибудь из местных.

Фёдор Карлович, наш гений снабжения, сработал оперативно. Уже к обеду он привел пополнение.

– Вот, герр Максим, – управляющий подтолкнул вперёд парня лет двадцати, широкого в плечах, как шкаф, и с лицом, на котором не было ни одной лишней мысли. – Ефим. Из дворцовой кузницы. Силой бог не обидел, а вот с тонкой работой… м‑да. Кузнец жаловался, что он подковы гнёт, когда их чистит. Зато исполнительный.

Ефим переминался с ноги на ногу, глядя на меня испуганными глазами телёнка.

– Здравия желаю, барин, – прогудел он басом, от которого задрожали стёкла.

– Не барин, а мастер, – поправил я. – Ладно, Ефим. Правило номер один: ничего не трогать без команды. Правило номер два: если я говорю «стой», ты замираешь, даже если на тебя падает потолок. Понял?

– Так точно, мас…тер.

Первая неделя с Ефимом напоминала дрессировку медведя. Парень был добрым и старательным, но его мозг работал с задержкой, как телеграф на плохой линии. Я потратил три дня только на то, чтобы научить его правильно держать температуру в горне и подавать клещи нужной стороной.

– Не так! – рычал я, когда он в очередной раз пытался сунуть горшок со свинцом в самый центр пламени, где металл мог перегореть. – С краю держи! Жар должен обнимать, а не жрать!

Зато Кузьма неожиданно расцвёл. Появление кого‑то, кто стоял ниже его в иерархии знаний, разбудило в нём дремавшего педагога. Он ходил вокруг Ефима гоголем, поучал его, тыкал пальцем и важно объяснял:

– Ты, Ефимка, гляди. Уголь, он живой. Ему дышать надо. А ты засыпаешь его столько, что прежний не успевает прогореть. С чувством нужно.

Пока «молодежь» осваивала азы отлива пуль, я смог переключить фокус на то, ради чего, собственно, и затеял всю эту возню с Потапом.

Гальваника.

Мы с головой ушли в химию.

Моя первая батарея в горшке из‑под сметаны была хороша для фокусов, но для серьёзной работы не годилась. Ток падал слишком быстро. Мне нужна была мощь. Стабильная, долгая тяга.

Я собрал новую систему. Шесть керамических банок, соединённых последовательно. Цинк я наплавил из старых типографских форм, медь раскатал в тонкие листы. В качестве пористой перегородки приспособил неглазурованные цветочные горшки, вставленные один в другой.

Когда мы замкнули цепь, искра проскочила такая, что по глазам резануло.

– Зверь, – уважительно сказал Николай, наблюдая за опытами.