Мой «класс практической механики» изменился. Кто‑то – и я догадывался, что это был вездесущий Карл Иванович – воспользовался нашим отсутствием с пользой. Вместо мутного, составленного из осколков слюды оконца, теперь в раме стояло чистое, прозрачное стекло. Щели в полу были законопачены свежей паклей, а печь, которая весной дымила как будущий паровоз Черепанова, была переложена и сияла свежей побелкой.

Мелочи? Безусловно. Но на языке дворцовой иерархии это был громкий сигнал. Если управляющий тратит казенные деньги на ремонт «сарая чудака», значит, статус сарая изменился. Теперь это была «учебная лаборатория», находящаяся на балансе. Нас признали. Пусть пока на уровне завхоза, но это уже победа.

– Карл Иванович велел, – подтвердил мои догадки Савва, проследив за моим взглядом. – Сказал: «Чтоб ни пылинки, ни сквозняка. Тут наука делается».

– Наука, – повторил я, проводя пальцем по чистому верстаку. – Ну что ж, будем делать науку.

Однако делать её оказалось сложнее, чем в пасторальном Павловске.

Николай вернулся в строй. И этот строй был жестким. Лейб‑гвардейские полки, вернувшиеся с летних квартир, начали сезон муштры. Учителя, отдохнувшие и полные сил, навалились на Великого Князя с удвоенной энергией, словно пытаясь компенсировать три месяца нашей, так называемой, «инженерной вольницы». Зимние экзамены маячили на горизонте как айсберг перед «Титаником».

Наш график сломался. Больше никаких долгих вечеров, когда можно было забыть о времени. Теперь у нас были только урывки.

Я перестроил работу по принципу интервальных тренировок. Два часа интенсивного труда через день. Николай влетал в мастерскую, как грабитель в банк – быстро и без лишних разговоров.

– План на сегодня: гальванопластика рельефа. Времени – сто минут. Поехали.

Наша главная цель на осень была амбициозной: подготовить к декабрю полноценную «демонстрационную коллекцию». Это должен быть не один случайный замок, а целый набор. Омедненные детали оружия, идеально скопированные медали, печатные клише. И, самое главное, технологическая карта. Инструкция, написанная так, чтобы её понял любой грамотный мастер от Урала до Тулы.

Параллельно я вел свою, скрытую войну. Войну за легализацию знаний.

Пропуск в Императорскую библиотеку, добытый еще весной, теперь работал безотказно. Библиотекарь, сухой старичок в напудренном парике, перестал шарахаться от меня и даже начал здороваться, привыкнув к виду «механика», роющегося в фолиантах и книгах.

Мне нужны были журналы. «Анализ химии и физики». Париж, последние выпуски. Я листал их, ища статьи Гей‑Люссака, Ампера, ранние исследования Араго. Мне нужно было найти хоть какие‑то упоминания и намеки на те технологии, которые я собирался «изобрести».

Нашел. Статья о разложении солей электричеством. Слабая, теоретическая и без выводов. Но мне этого было достаточно.

Я аккуратно выписывал цитаты в свой блокнот, смешивая их с собственными выкладками.

«Основываясь на опытах господина Дэви 1807 года и теоретических догадках парижских академиков, смею предположить, что плотность тока влияет на структуру осаждаемого металла…»

Это была идеальная дымовая завеса. Сперанский или любой другой ревизор, открыв мои записи, увидит не прозрения безумца, а логичное развитие передовой европейской мысли. Я строил фундамент своей безопасности из чужих кирпичей.

Но если я чувствовал азарт охотника, то Николай начал сдавать.

Зимний дворец высасывал из него жизнь. Серые стены, бесконечные коридоры, шепот за спиной, этикет, от которого сводило скулы. Он приходил в мастерскую бледный, с потухшим взглядом, и плюхался на стул, даже не снимая мундира.

– Тоска, Макс, – говорил он, глядя в одну точку. – Зеленая тоска. Все по кругу. Утром развод, днем зубрежка и уроки, вечером поклоны. Я как заводная кукла.

Такое настроение было опасным. Уныние убивает творчество быстрее, чем водка. Мне нужно было встряхнуть его. Дать новую игрушку, которая зажжет огонь в глазах.

Я дождался момента, когда он в очередной раз пожаловался на скуку, и выложил на стол лист бумаги.

– А давайте сделаем молнию, Ваше Высочество.

Он поднял голову, посмотрел на меня с недоверием.

– Молнию?

– Карманную. Генератор статического электричества. Машина Вимшурста… простите, машина, работающая на принципе индукции. Два диска, щетки, лейденские банки. Крутишь ручку – и между шарами бьет искра длиной в палец. Трещит, светится и пахнет озоном, как в грозу.

Глаза Николая чуть расширились.

– Как у Франклина? Та, что может убить?

– Если постараться – может и убить. Но мы сделаем такую, чтобы только пугала фрейлин и зажигала спирт на расстоянии. Чистая магия физики.

Он улыбнулся. Впервые за неделю.

– Давай. Ламздорф умрет от страха, если увидит.

– Вот и славно. Начнем чертежи завтра.

Но Ламздорф не собирался умирать от страха. Напротив, генерал, казалось, обрел второе дыхание. Летнее унижение в Павловске не сломило его, а заставило перегруппироваться. Он понял, что лобовые атаки и жалобы Императору не работают. И он сменил тактику на удушение.

Летнее перемирие кончилось. Старый лис решил ликвидировать не меня, а мое влияние.

Как? Очень просто. Он украл у нас время.

В середине октября Николай принес новое расписание. Он молча положил его на верстак. Лист был исписан мелким, каллиграфическим почерком генерала.

– Смотри, – глухо сказал Николай. – Он зацементировал каждую минуту.

Я пробежал глазами по строкам.

06:00 – Подъем, утренняя молитва.

07:00 – Завтрак (строго 20 минут).

07:30 – 12:00 – Блок наук (латынь, право, история, фортификация). Без перерывов.

12:00 – 13:00 – Обед и рекреация (прогулка под надзором).

13:00 – 15:00 – Иностранные языки и словесность.

15:00 – 18:00 – Военный строй, фехтование, верховая езда.

18:00 – 19:00 – Ужин.

19:00 – 20:00 – Подготовка к завтрашним занятиям.

20:00 – 21:00 – Вечерняя молитва, чтение духовной литературы.

21:30 – Отбой.

Ни одной «форточки». Даже намёк на «свободный час» отсутствовал. Ламздорф заткнул все щели.

– Он хочет меня заморить, – Николай потер красные от недосыпа глаза. – Это не учеба, Макс. Это каторга. Я вчера заснул над картой осады Трои. Прямо носом клюнул. Генерал стоял рядом и улыбался. Он сказал: «Усердие похвально, Ваше Высочество, но режим нарушать нельзя».

Я сжал кулаки. Это было гениально в своей подлости. Формально Ламздорф был безупречен. Он просто выполнял свои обязанности воспитателя, «заботясь о всестороннем развитии». Придраться не к чему. Александр увидит лишь рвение педагога.

Но результат был налицо: доступ в мастерскую был перекрыт физически. У Николая просто не оставалось сил и времени дойти до флигеля.

– Мы должны контратаковать, – сказал я, откладывая расписание. – Если мы проглотим это, к Рождеству вы забудете, как держать напильник.

– Как? Я не могу нарушить приказ.

– Мы сделаем мастерскую официальной частью учебного процесса.

В тот же вечер мы составили бумагу. Это был шедевр бюрократической казуистики. Мы предлагали включить два часа занятий в неделю в мастерской в раздел «Практическое военно‑инженерное дело», ссылаясь на летние успехи и личную похвалу Государя.

Документ ушел по инстанции, через Карла Ивановича.

Ответ пришел через два дня. Ламздорф вернул прошение с размашистой резолюцией поперек листа: «Отклонено. Учебный план Высочайше утвержден. Внесение изменений в „слесарные упражнения“ возможно только по личному повелению Императора».

Шах.

Генерал знал, что мы не побежим к Александру с такой мелочью. Император занят большой политикой, Венский конгресс еще аукается, в Европе неспокойно. А тут – брат просится попилить железки. Мы будем выглядеть капризными детьми. А Ламздорф – строгим, но справедливым наставником.