Он повернулся к груде металла, которую мы свалили в углу.

— Это как… как будто я раньше видел мир через мутное стекло. А теперь его протерли.

Это был эффект погружения. Он впервые чувствовал, что своими руками может менять реальность. Не подписывать указы, которые когда-то там кто-то исполнит, а взять кусок бесформенного металла и превратить его в деталь. Прямо сейчас. Здесь и сейчас.

Разумеется, система сопротивлялась. Ламздорф не мог просто так сдаться. Его бюрократическая машина, лишенная права на лобовую атаку, перешла к тактике партизанской войны и мелкого фола.

Я называл это «спам-фильтром».

Заявка на дрова для печи? «Потерялась» в канцелярии гофмаршала. Пришлось идти самому, улыбаться писарю.

Запрос на инструменты из арсенала? «Требуется дополнительное согласование».

Пропуск для Ерофея, чтобы тот помог нам с переносом тяжестей? «Не положено посторонним в княжеском флигеле».

Ламздорф гадил. Мелко, изобретательно, с педантичностью обиженного бухгалтера. Он задерживал поставки масла. Он присылал смотрителей, чтоб те убедились в безопасности работ.

— Опять… — Николай сжимал кулаки, когда очередной лакей с постной рожей сообщал, что «дерево не подвезли, ибо лошади заняты». — Он издевается! Он специально! Я пойду к брату!

— Спокойно, — осаживал я его, вытирая руки ветошью. — Не тратьте ману на мобов первого уровня, Николай Павлович.

— Что?

— Энергию, говорю, не тратьте. Генерал сейчас как та моська, что лает на слона. Шума много, а укусить не может. Нужно просто игнорировать. Нет угля или дров? Возьмем из моей котельной, я в ведрах да в корзинах притащу. Нет дерева? Разберем старую оградку в саду, она все равно покосилась.

Я учил его главному навыку любого выживальщика (и любого айтишника в крупной корпорации): обходить блокировки. Искать варианты. Если дверь закрыта — лезь в окно. Если окно заколочено — проломи пол.

— Смотрите на это как на тренировку логистики, — говорил я, Николаю, который присутствовал при «мародерке», когда мы с Ерофеем тащили украденные (экспроприированные!) доски задними дворами, чтобы не попасться на глаза дежурному офицеру. — На войне тоже не всегда подвезут снаряды вовремя. Интендант может провороваться, мост может рухнуть. Командир должен уметь воевать тем, что есть под рукой.

И Николай учился находить нестандартные решения. Он давал мелкие поручения конюхам, командно гаркал на стражу, с улыбкой врывался на кухню. Ламздорф, сам того не желая, закалял его характер куда лучше, чем палочной муштрой. Он создавал сопротивление, а мышцы, как известно, растут только под нагрузкой.

Каждая маленькая победа над бюрократией, каждая выточенная деталь, каждый удачный опыт вызывали у Николая прилив энтузиазма, который перекрывал весь негатив от дворцовых интриг.

Мы строили не просто механизмы. Мы строили его личность. По кирпичику, по шестеренке.

И я видел, как в этом сарае, среди пыли и стука молотков, рождается Николай Инженер. Человек, для которого Империя станет не просто картой на столе, а огромным, сложным, но постижимым механизмом, который можно и нужно наладить.

Создание станка в условиях начала девятнадцатого века напоминало сборку игрового ПК из запчастей, найденных на свалке радиорынка в девяностые. У тебя есть топовая видеокарта (мои знания), но материнская плата пробита, а вместо корпуса — коробка из-под бананов.

— Карл Иванович, вы волшебник, — искренне сказал я, гладя холодный, шершавый бок чугунной станины. — Где вы это откопали?

Управляющий, раскрасневшийся от мороза и собственной значимости, довольно покрутил ус. С тех пор, как Император лично дал мне карт-бланш, наш Карл преобразился. Из пугливого чиновника, который боялся собственной тени, он превратился в гения логистики.

— Литейный двор Адмиралтейства, герр Максим, — прошептал он заговорщицки. — Это брак от лафета берегового орудия. Мастер хотел в переплавку пустить, но я… хм… убедил его, что для нужд Его Высочества даже брак становится золотом. Полштофа водки творят чудеса.

Чугунина была тяжелой, грубой, но надежной, как фундамент Исаакиевского собора. Это была наша основа.

А вот телом выступал «донор» — старый, рассохшийся ткацкий станок, который мы с Николаем нашли на складе списанного имущества. Он выглядел как скелет доисторического животного: потемневший дуб, трещины, пахнущие пылью веков. Но дерево было великолепным — мореный дуб, твердый, как камень. Вековая выдержка. Его не поведет и не скрутит.

— Это будет Франкенштейн, — пробормотал я, прикидывая, как состыковать чугун с ткацким прошлым. — Но этот Франкенштейн будет танцевать балет.

Николай крутился рядом, в своем кожаном фартуке поверх голландской рубашки.

— Зачем нам ткацкий станок, Максим? — спросил он, подавая мне очередной кусок проволоки. — Мы будем ткать полотно?

— Мы будем ткать дерево, Ваше Высочество. Точнее, стружку.

Я постучал по деревянной раме.

— Смотрите. Чугун гасит вибрации. Это база. Но нам нужны направляющие. И нам нужна площадка для резцов.

— Площадка? — переспросил он.

— Да. Рука на весу не выдержит крутящего момента заготовки.

Я взял кусок угля и подошел к стене, которую мы давно превратили в школьную доску.

— Представьте. Вот вы держите резец в руках. У вас сильные руки, но вы человек. Вы дышите. У вас бьется сердце. Мышца может дернуться. И на заготовке останется зазубрина. Точность — плюс-минус лапоть.

Я нарисовал дрожащую линию.

— А теперь представьте, что резец упирается в площадку. А эта площадка закреплена намертво возле самой заготовки. Удерживать инструмент проще и никакой усталости. Все просто.

Я провел прямую линию, используя деревянную рейку как линейку.

— Англичане сейчас идут к этому. А мы… мы сделаем это здесь. В сарае.

Николай схватил уголек.

— Площадка под резец… — забормотал он, быстро набрасывая эскиз. — Значит, нужно закрепить ее как раз возле будущей заготовки? Чтобы та крутилась, а вдоль нее по площадке можно было передвигать резец?

— В точку!

Он смотрел на чертеж так, словно это была карта острова сокровищ.

Тульские мастера прибыли через две недели.

Я ожидал увидеть этаких лесковских Левшей — хитрых мужичков с прищуром. Но в наш сарай вошли два шкафа.

Потап и Кузьма.

Они были мрачнее тучи и фундаментальнее, чем тот самый чугун из Адмиралтейства. Их лица напоминали дубовую кору, выдубленную дымом и ветром, а руки… Боги, я таких рук не видел даже у кузнецов в РПГ. Это были не руки, а природные тиски. Кожа на ладонях была такой толстой и ороговевшей, напоминающей шкуру крокодила, что они могли, наверное, брать угли из горна без клещей.

Они вошли, сняли шапки, перекрестились и уставились на меня с тяжелым, свинцовым недоверием.

— Ну, здравствуйте, мастера, — я протянул руку. — Максим фон Шталь. Будем работать вместе.

— Здравия желаем, герр Максим, — прогудел Потап басом, от которого задребезжали стекла. — Нам сказано, к Его Высочеству приписаны. А тут…

Он обвел взглядом наш сарай. Недоделанный станок из палок и чугуна, кучи стружки и я в грязном фартуке.

— … Немцы, — буркнул Кузьма себе под нос, но я услышал. В этом слове сквозила вся вековая нелюбовь русского мастерового, привыкшего работать «на глазок» и «с божьей помощью», к немецкой педантичности и чертежам.

Для них я был шарлатаном. Выскочкой, который задурил голову юному князю.

Николай вышел к ним, вытирая перепачканные руки о штаны (Ламздорф упал бы в обморок).

— Рад видеть вас! — он сиял. — Нам нужны ваши руки. Золотые, как говорят.

Потап поклонился, но взгляд его остался колючим.

— Служить рады, Ваше Высочество. Тольки что делать-то? Винты точить? Экое невидаль. Мы ружья инкрустируем, ещё много чего могем, а тут… слесарка.

Они были оскорблены. Их, элиту оружейного дела, пригнали крутить гайки в сарае под началом какого-то мутного немца.