– Но их много, – возразил Николай. – Они подавят наши батареи числом.

– Не подавят. Если будут бояться сделать лишний шаг.

Я нарисовал под водой, на пути вероятного движения кораблей, цепочку точек.

– Что это? – спросил он. – Сваи?

– Смерть, – коротко ответил я. – Представьте себе бочонок с порохом. Герметичный. Плавающий под водой на глубине двух саженей. Сверху – стеклянная трубка с кислотой. Корабль бьет корпусом в трубку, стекло ломается, кислота попадает в запал…

Я сделал паузу, давая образу сформироваться.

– Взрыв ниже ватерлинии. Гидравлический удар. Вода, которая не сжимается, рвет обшивку дна, как бумагу. Корабль тонет за минуты.

Николай смотрел на доску, не моргая. Его рот был приоткрыт.

– Мина? – тихо спросил он. – Как та, что саперы закладывают под стены? Но в воде?

– Да. Морская мина. «Адская машина». Если мы заминируем подходы, ни один английский адмирал не рискнет сунуть нос в Маркизову лужу. Страх перед невидимой смертью остановит их надежнее, чем весь Балтийский флот.

В мастерской повисла тишина. Трещала свеча.

Николай медленно перевел взгляд с доски на меня. И в этом взгляде я увидел то, чего боялся больше всего.

Там не было детского восторга. Там было взрослое, холодное непонимание, смешанное с подозрением. Тот самый вопрос, который уже витал в воздухе, но еще не был озвучен.

– Максим… – начал он медленно. – Откуда ты это знаешь?

Я напрягся, хотя внешне продолжал спокойно крутить в пальцах уголек.

– Что именно, Ваше Высочество? Физику взрыва в воде? Она описана…

– Нет, – перебил он жестко. – Не физику. Ты говоришь не как теоретик. Ты говоришь так, будто видел это. Наклонные стены, подводные мины, тактика егерей… Ты рассказываешь про войны, которых еще не было. Про оружие, которого нет в учебниках. Даже Труссон, который воевал тридцать лет, не знает про рикошетные стены. А ты знаешь.

Он встал с табурета и подошел ко мне вплотную. Ему было четырнадцать, но в этот момент он казался старше. В нем проснулась кровь Романовых – та самая, что позволяла смотреть людям в глаза перед казнью.

– Кто ты, Максим? Прусский механик? Самоучка? Или кто‑то другой? Откуда ты знаешь, как будут воевать через десятки лет?

Это был момент истины. Первая трещина в фундаменте нашего доверия. Если я сейчас совру неубедительно – он почувствует. Если скажу правду – напугаю или заставлю сдать меня врачам.

Я глубоко вздохнул, глядя на него.

– Я много читал, Николай. Очень много. И я умею складывать два и два.

Он хотел возразить, но я поднял руку.

– Послушайте. Мир – это огромный механизм. Если вы видите шестеренку здесь и рычаг там, вы можете представить, как они будут двигаться через десять лет. Фультон во Франции уже предлагал подводную лодку Наполеону. Это не секрет. Русские мастера на Урале давно делают наклонную броню для заводских прессов. Я просто собираю эти куски в единую картину. Когда долго думаешь о том, как работают вещи, начинаешь видеть, как они будут работать завтра. Это не магия. Это логика.

Николай сверлил меня взглядом еще несколько секунд. Он искал фальшь. Искал тень улыбки или испуга.

Я не отвел глаз. Я стоял и ждал его выводов.

Наконец он медленно выдохнул. Напряжение ушло из его плеч, но в глубине глаз остался маленький, колючий осколок сомнения. Он мне поверил, но лишь отчасти. Он принял объяснение, потому что хотел его принять. Потому что я был ему нужен. Но теперь он будет следить. Будет анализировать каждое мое слово.

– Читаешь и думаешь… – повторил он тихо. – Хорошо. Допустим.

Он вернулся к столу и смахнул с карты крошки графита.

– Если ты видишь будущее, Макс, то давай его построим. Здесь.

– О чем вы?

– Скоро лето. Двор переезжает в Царское Село или Петергоф. Ламздорф хочет, чтобы я все лето учил географию в беседке. А я хочу полигон.

Его голос снова налился уверенностью.

– Настоящий. Не снежную крепость, которая растает. Я хочу земляные валы. Те самые, наклонные. Я хочу учебные редуты, траншеи, мишенные поля для наших штуцеров. Я хочу проверить твою теорию рикошетов на практике.

Я улыбнулся. Это был лучший выход из опасного разговора. Дело. Большое, грязное, но настоящее дело.

– Полигон, – кивнул я. – Инженерный плацдарм. Мы построим там все: и капониры, и апроши. И даже пруд выкопаем, чтобы ваши мины испытать. В миниатюре, конечно.

– К лету план должен быть готов, – сказал Николай твердо. – Я покажу его Александру. Если он увидит чертежи, если поймет масштаб… он разрешит. Я выбью это разрешение.

– Мы сделаем лучшую армию в мире, Макс. Или они нас сожрут.

– Сделаем, Ваше Высочество. Не сомневайтесь.

Он ушел, оставив меня в задумчивости.

Мальчик растёт. И теперь он задает правильные вопросы. Мне нужно быть осторожнее. Гораздо осторожнее.

Я подошел к карте пригородов Петербурга, висевшей на стене. Царское Село. Пустыри, парки и пруды. Идеальное место для того, чтобы начать копать будущее. Буквально копать, лопатами.

Но сначала мне нужно было разобраться с гальванопластикой. У нас был второй козырь, и его нужно было вытащить из рукава, пока Ламздорф не придумал новую гадость.

Май в Петербурге – это всегда лотерея, в которой чаще всего выигрывает дождь, но в этом году природа решила сжалиться. Солнце, высушившее городскую слякоть, дало сигнал к началу Великого Переселения. Зимний дворец, этот каменный муравейник, забурлил, пакуя чемоданы. Двор переезжал на дачи.

Конечно, назвать Павловск или Гатчину «дачей» мог только человек с очень специфическим чувством юмора, вроде меня. Для Романовых это была смена декораций: вместо гранитных набережных Невы – тенистые аллеи парков, вместо официальных приемов – чуть менее официальные, но такие же утомительные прогулки.

Для меня же этот переезд стал глотком чистого кислорода. В прямом и переносном смысле.

Наш обоз, скрипящий осями и нагруженный всем, что может понадобиться для инженерного счастья – от тисков до бочек с углем, – тащился по тракту. Потап, сидя на облучке, всю дорогу ворчал, проклиная российские версты.

– Ишь, трясет, окаянная! – бубнил он, когда телега подпрыгивала на очередной колдобине. – При матушке Катерине, сказывают, дорога как скатерть была, а нынче – тьфу! Инструмент побьем, Ваше благородие, потом править замучаемся.

Кузьма молчал, придерживая ящик со штуцерами, который мы укутали в солому, как младенца.

Павловск встретил нас зеленью и тишиной, какая бывает только в императорских резиденциях, где даже птицы, кажется, чирикают согласно утвержденному регламенту. Здесь царила Мария Федоровна. Вдовствующая императрица держала это место в ежовых рукавицах немецкого порядка, но, к счастью для нас, этот порядок подразумевал и некоторую свободу.

Мне выделили каморку в хозяйственном флигеле. Тесновато, зато окно выходило прямо в парк, а главное – был отдельный вход. Никаких лакеев у дверей, никаких любопытных глаз. Живи и работай.

Мастерскую мы обосновали в бывшей каретной конюшне. Простор, высокие потолки, запах старой кожи и дегтя. Свет падал через широкие ворота так, что работать можно было до самого заката без свечей. Ламздорф, оставшийся при своих обязанностях, здесь, на просторах парка, казался фигурой менее зловещей. Территория была слишком велика, чтобы он мог контролировать каждый шаг.

– Ну, с новосельем, – сказал я, оглядывая наши новые владения. – Здесь дышится легче, братцы. Авось и работа пойдет веселее.

И работа пошла.

Первое, что я заметил – перемена в Николае. Городская бледность, придававшая ему вид чахоточного поэта, начала сходить, уступая место здоровому загару. Здесь, вдали от столичной суеты, график лейб‑гвардии был мягче. Утро он по‑прежнему отдавал наукам, но после обеда был предоставлен сам себе.

Или, вернее, нам.