Тридцать секунд. Я дал ему ровно тридцать секунд.

— Ваше Высочество, — тихо начал я.

— Нет! Не спорь! — он почти кричал, захлёбываясь воздухом. — Ты не понимаешь! Он страшный человек! Он ни перед чем не остановится! Я не смогу тебя защитить, я не…

Довольно.

Я перехватил его руки. Жёстко. Сжал его худые плечи своими рабочими ручищами и встряхнул. Один раз. Сильно. Так, что его голова мотнулась, а зубы клацнули.

Шок — лучший способ прервать истерику. Перезагрузка системы.

— Отставить! — рявкнул я. Не громко, но с той металлической интонацией, которой учат сержантов в учебке.

Николай замер. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба, выброшенная на лёд. Слёзы ещё текли по щекам, оставляя светлые дорожки на пыльном лице, но в глазах начало появляться осмысленное выражение.

— Император не плачет, Николай Павлович, — произнёс я, глядя ему прямо в зрачки. Мой голос звучал глухо и тяжело. — Император не бьётся в истерике. Император думает. И действует.

Я отпустил его плечи, но продолжал удерживать взглядом.

— Вы предлагаете мне бежать? Дезертировать? Оставить поле боя, потому что противник применил грязный приём?

— Это не дезертирство, — прошептал он, вытирая лицо рукавом рубашки. — Это спасение жизни. Твоей жизни.

— Это поражение, — отрезал я. — Моё и Ваше.

Я шагнул к нему вплотную, нависая, давя авторитетом, которого у меня, по идее, быть не должно.

— Вы понимаете, что будет, если я уеду? Вы думаете, Ламздорф успокоится? Чёрта с два. Он победит. Он поймёт, что вас можно сломать. Что можно отобрать у вас всё, что вам дорого — друзей, наставников, игрушки, идеи — просто пригрозив силой.

Николай опустил голову. Его плечи поникли.

— И тогда вы останетесь один, — я добивал его правдой, жестокой, как удар хлыста. — Один в этой золотой клетке. И он вас доломает. Он вытравит из вас всё живое. Сделает из вас то, что хочет: удобную, послушную куклу в мундире с эполетами. Того самого солдафона, который будет красиво маршировать на плацу, подписывать указы, не читая, и бояться собственной тени.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Россия получит царя-марионетку, которым будет рулить старый, злобный интриган. Вам это надо? Вы хотите стать таким?

Мальчик молчал. Я видел, как в нём идёт борьба. Страх за меня боролся с гордостью. С тем самым стержнем Романовых, который я так старательно в нём искал и полировал последние недели.

Он поднял голову. Слёзы высохли. Глаза стали сухими и твёрдыми. Озёра отчаяния замерзли, превратившись в лёд Ладожского озера зимой.

— Нет, — выдохнул он. Тихо, но твёрдо. — Нет. Мне это не надо. Я не кукла.

— Тогда вытрите сопли, Ваше Высочество, — грубо сказал я. — И слушайте сюда.

Я развернулся и поднял с пола листы с чертежами. Уголь смазался, бумага была помята, но схема пули Минье была видна отчётливо.

— Мы не бежим. Мы не прячемся. Мы переходим в контратаку.

Я сунул ему под нос рисунок.

— Смотрите. Внимательно смотрите.

Он прищурился, вглядываясь в линии при тусклом свете печи.

— Это… пуля? — неуверенно спросил он. — Но она странная. Длинная. И с ямкой внизу.

— Это не просто пуля, — я понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Это наш с вами страховой полис. Это, Николай Павлович, смерть любого врага на дистанции в восемьсот шагов. Это оружие, которого ещё нет ни у одной армии мира. Ни у Наполеона, ни у англичан. Только здесь. На этом грязном листе бумаги.

Я видел, как в его глазах загорается интерес инженера, интерес творца, перекрывающий страх.

— Мы создадим это, — я ткнул пальцем в чертёж. — Мы сделаем штуцер, который будет стрелять быстрее, чем солдат успеет перезарядить обычный мушкет, и бить так точно, что можно будет сбить яблоко с головы генерала… ну, скажем, Ламздорфа.

При упоминании фамилии воспитателя его губы тронула злая усмешка.

— Когда мы это сделаем, когда я положу этот винтовальный ствол на стол вашему брату Императору… — я выдержал паузу. — Ламздорф ничего не сможет мне сделать. Никто не посмеет тронуть человека, который даёт Империи абсолютное оружие.

Я положил руку ему на плечо. Теперь уже мягко, по-отечески.

— Меня перестанут считать расходным материалом, Николай. Я стану стратегическим активом. А активы не убивают. Их охраняют. Как зеницу ока.

Он посмотрел на чертёж, потом на меня. В его взгляде появилась взрослая, решимость. Он понял правила игры.

— Стратегический актив… — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Значит, ты не уедешь?

— Я остаюсь. И мы с вами, Ваше Высочество, сейчас устроим такую промышленную революцию, что у Ламздорфа фуражка на затылок уедет. Вы со мной?

Он выпрямил спину. Несмотря на нелепые грязные носки и расстёгнутую рубашку, передо мной снова стоял будущий Император.

— Я с тобой, Максим.

Интерлюдия.

Император Александр I Павлович не любил сквозняки, глупых генералов и когда от него что-то скрывают. В последние дни в Зимнем дворце было в избытке и первого, и второго, и, что самое тревожное, третьего.

Двор готовился к отъезду Государя. Кареты смазывались, подорожные выписывались, фрейлины паковали шляпные картонки, создавая суету, сравнимую с переселением небольшого уездного города. Официальной причиной задержки называлась бюрократическая волокита с учреждением новой Лейб-гвардии Дворянской роты — проекта важного, призванного ковать офицерский костяк из юных недорослей.

Но Александр лгал. Лгал привычно, виртуозно, с той очаровательной светской улыбкой, за которую в Европе его прозвали Сфинксом.

Он остался не из-за бумаг. Он остался, потому что его охотничье чутьё подавало сигнал тревоги.

Император стоял у высокого окна своего кабинета, глядя на серую, закованную в гранит Неву. Руки его были сцеплены за спиной, пальцы нервно перебирали батистовый платок.

— Значит, немец? — тихо спросил он, не оборачиваясь.

В глубине кабинета, почти сливаясь с полумраком бархатных портьер, стоял человек. Без эполет, в скромном вицмундире без знаков различия. Это был не министр и не генерал. Это была личная Тень императора — граф Аракчеев, выполнявший поручения, которые нельзя было доверить никому.

— Так точно, Ваше Величество, — голос графа был сух и бесстрастен, как шелест страниц в архиве. — Максим фон Шталь. Документов при себе не имеет, утверждает, что ограблен разбойниками под Нарвой. По штату числится истопником и смотрителем каминов во флигеле Великих Князей.

Александр усмехнулся своему отражению в темном стекле.

Истопник.

Неделю назад, на смотре, его брат Николай — этот затравленный волчонок, который раньше боялся собственной тени и при виде Императора впадал в ступор, — вдруг заговорил о фашинах и апрошах. Заговорил не заученными фразами из устава, а с пониманием сути. В его глазах Александр увидел не страх, а мысль. Дерзкую, инженерную мысль.

Это было превращение, достойное Овидия. И Александр слишком хорошо знал своего брата и тем более генерала Ламздорфа, чтобы поверить, будто это чудо педагогики совершил старый прусский солдафон.

— Что удалось узнать? — Александр отошёл от окна и сел в кресло, жестом позволив Тени приблизиться.

Аракчеев положил на стол тонкую папку.

— Личность крайне любопытная, Ваше Величество. Появился из ниоткуда. Сначала его приняли за беглого или юродивого. Но потом… — граф раскрыл папку. — Он перестроил печи в северном крыле. Карл Иванович, управляющий, божится, что расход дров упал втрое, а тепла стало больше. Говорит, использовал какую-то «хитрую немецкую тягу».

Александр кивнул. Экономия дров — это хорошо, но это дело хозяйственное.

— Дальше интереснее, — продолжил Аракчеев. — Вы помните болезнь Великого Князя Николая Павловича на прошлой неделе? Горячка, бред.

— Помню. Виллие докладывал, что спас брата кровопусканием и молитвами.