Улыбка сползла с моего лица.

Старый немец был прав. Абсолютно прав. Я выиграл тактическую стычку, спас пальцы Михаила от линейки, но стратегически я подставился.

Ламздорф – параноик со стажем. Внезапное «исправление» обоих воспитанников, их слаженность, их одинаковая манера защиты – для него это сигнал тревоги. Он начнет искать кукловода. И искать будет не среди учителей латыни, а там, где недавно появился новый, мутный элемент.

Во флигеле. Там, где сидит «немецкий инженер» без паспорта.

Мы загнали его в угол скукой, но загнанная крыса прыгает на горло. Теперь он не будет искать поводов для наказания детей. Он будет искать способ устранить источник их «умственного разложения». Меня.

Я вскочил и прошелся по мастерской. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Сидеть и ждать следующего удара нельзя. Инициатива пока у нас, но она тает, как снег в апреле. Нужно бить. Сильно, наотмашь, так, чтобы выбить у Ламздорфа почву из‑под ног раньше, чем он успеет написать донос.

Нам нужен союзник. Такой, которого генерал не сможет сожрать или запугать.

Нам нужен Император.

Но просто прийти к Александру и сказать: «Ваше Величество, ваш генерал – садист, увольте его» – это самоубийство. Александр ценит порядок и субординацию. Он решит, что братья бунтуют. Нужен весомый аргумент. Не слова, а дело.

Взгляд упал на ящик со стружкой, под которым были спрятаны штуцеры.

Вот он. Аргумент. Стальной, с нарезами.

– Карл Иванович, – я резко повернулся к управляющему. – Когда, вы говорили, открытие Дворянской роты?

– Через четыре дня, в манеже, – отозвался тот растерянно. – Сам Государь будет. Смотр, парад, потом торжественный обед. А вам зачем?

– Затем, что мы идем ва‑банк.

– Что? – Карл побледнел. – Герр Максим, вы что удумали? Какой банк? У меня только казенные подотчетные!

– Фигурально выражаясь, друг мой. Мы покажем Императору товар лицом.

Вечером, когда Николай пришел в мастерскую, я не дал ему даже переодеться. Он еще сиял от гордости за брата (новости дошли и до него), но я быстро сбил с него эту эйфорию.

– Садитесь, Ваше Высочество. Разговор есть. Серьезный.

Он сел, насторожившись. Понял по тону, что шутки кончились.

– Ламздорф сейчас в замешательстве, – начал я, расхаживая перед ним. – Но это ненадолго. Скоро он поймет, откуда ветер дует. И тогда он ударит по мне. А через меня – по вам и по Михаилу. Мы не можем просто обороняться. Нам нужен ход конем.

– Какой ход?

– Штуцер. Мы должны показать его Александру. Не через месяц, не весной, а сейчас. Через четыре дня, на открытии Роты.

Николай дернулся:

– Но он еще сырой! Мы только пристреляли его! Нет наставления, нет массового производства…

– Плевать. Это прототип. Мы большего и не сделаем в этом сарае. Сейчас, это демонстратор технологий. Главное – он стреляет и попадает белке в глаз за полверсты. Это впечатлит Александра больше, чем сто докладов.

Я остановился напротив него и наклонился, уперевшись руками в колени.

– Но есть одно условие. Жесткое.

– Какое?

– Когда вы подойдете к Императору… Когда он спросит, чья это работа… Вы скажете, что это ваша идея, ваш проект и ваше исполнение.

Николай отшатнулся, словно я его ударил. Его лицо пошло красными пятнами.

– Врать? Брату? – в его голосе звенело возмущение. – Присваивать чужое? Максим, ты за кого меня принимаешь? Я не вор! Это твоя идея, твой труд! Потап с Кузьмой руки в кровь стерли! А я… я только учился!

– Про мастеров скажи как есть. Что отлили и нарезали стволы в Туле – это будет чистой воды правда. Про меня не говори.

Он вскочил, опрокинув табурет.

– Нет! Я скажу правду. Скажу, что у меня есть гениальный механик, что это ты сделал чертежи, ты придумал пулю! Пусть он наградит тебя!

– И посадит, – оборвал я его холодно.

Николай замер с открытым ртом.

– Что?

– Посадит. В Петропавловку. В лучшем случае. А в худшем – просто исчезну я, как не было.

– Почему? – прошептал он.

– Потому что кто я такой, Николай? – я развел руками. – Бродяга без паспорта. Мутный тип с темным прошлым. Человек, которого нет в списках подданных. Если Император узнает, что стратегическое оружие, способное изменить баланс сил в Европе, создал какой‑то сомнительный истопник… Знаешь, что подумает Тайная канцелярия?

Я подошел к нему вплотную.

– Они подумают: «А не шпион ли он? Не засланный ли? Откуда у него такие знания? Почему он вертится возле трона?». Меня запрут в каземате и будут пытать, пока я не вспомню формулу пороха, которую изобретут через сто лет. А штуцер отберут, засекретят и похоронят в архивах, потому что «неблагонадежный источник».

Николай молчал, тяжело дыша. Он был умен, он понимал логику системы, но его чувство справедливости бунтовало.

– А если это сделает Великий Князь… – продолжил я мягче. – Если это принесет брат… Это совсем другое дело. Это триумф династии. «Романов – инженер!». «Семья работает на благо Отечества!». Это безопасно. Это легитимизирует проект. Тебе дадут орден, финансирование и возможность проектировать дальше.

– А тебе? – спросил он глухо, глядя в пол. – Что будет с тобой? Ты останешься в тени? Вечным помощником?

Я усмехнулся. Горько, но честно.

– Мне не нужна слава, Николай. Мне нужна жизнь. И возможность работать. Нам нужно выиграть время. Если Александр поддержит твой проект – Ламздорф не посмеет нас тронуть. Ты станешь неприкосновенным автором «чудо‑оружия», а я – твоим необходимым «техническим консультантом».

Я положил руку ему на плечо.

– Это не ложь, Николай. Это политика. Иногда, чтобы сделать великое дело, нужно наступить на горло собственному тщеславию. И моей, и твоей честности.

Он поднял глаза.

– Я… все равно расскажу ему. Потом. Когда станет можно.

– Договорились. Когда станет можно. А сейчас – заучивай легенду. Ты читал трактаты, тебя осенило на уроке баллистики, ты привлек мастеров. Я лишь подавал инструменты и точил детали. Понял?

Он кивнул, медленно и вдумчиво.

– Понял.

– Вот и отлично. У нас четыре дня, чтобы навести марафет на эту винтовку. Она должна сиять так, чтобы затмить солнце. И подготовь речь. Краткую, военную, но такую, чтобы у Александра челюсть отвисла.

Мы начали готовиться к параду.

Михайловский Манеж, куда меня занесло волей случая и амбициями династии Романовых, в этот день напоминал операционную. Только вместо запаха эфира здесь пахло воском, дорогим сукном и страхом не угодить начальству. Плац вычистили не просто до блеска – его, кажется, вылизали языками несчастных рекрутов. Песок был рассыпан так ровно, что мне, перфекционисту с профдеформацией, хотелось взять линейку и проверить уровень. Снег, который ещё вчера заваливал Петербург, исчез, словно по высочайшему повелению климатической канцелярии.

Меня охрана пропустила неохотно, скривившись при виде моего «придворного» кафтана, который всё равно выглядел слишком простецким на фоне золотых эполет и аксельбантов. Впрочем, пустили. Статус «механика при Его Высочестве» работал как пропуск с низким уровнем доступа – в VIP‑ложу не посадят, но и пинками не выгонят. Я притулился у крайней колонны, стараясь слиться с архитектурой. В руках я сжимал длинный чехол из грубой кожи, делая вид, что это просто часть инвентаря. Внутри лежала наша «Детка» – штуцер номер один. Смазанный, проверенный, готовый изменить историю или похоронить меня под её обломками.

В центре манежа выстроилась новенькая, с иголочки, Дворянская рота. Юнцы, цвет нации, будущие генералы. Среди них, в первом ряду, стоял Николай.

Сегодня я его не узнал. Спина прямая, но без той палочной натуги, которую вбивал Ламздорф. Взгляд спокойный и сосредоточенный. Он не боялся. В кармане его мундира лежал невидимый козырь – знание, что он умеет делать вещи, которые этим напомаженным генералам и не снились. Он стоял там, как инженер перед защитой диплома, зная, что его чертежи безупречны.