Я упал рядом на колени, прижав пальцы к его шее. Пульс есть, хоть и частит. Живой. Но голова будет раскалываться неделю, если вообще очнется без последствий.

Веревка. Та самая, из угла.

Пальцы двигались быстро, хотя и дрожали от адреналинового отката. Узлы вязал морские, надежные — спасибо юношескому увлечению парусным спортом, которое в прошлой жизни казалось бесполезным пижонством.

Руки за спину. Петля на запястья — затянуть до посинения, чтоб не выскользнул. Петля на щиколотки. Соединить их коротким перехватом, выгибая тело дугой — классическая «ласточка». Попытается дернуться — сам себя задушит или вывернет суставы.

Грязная тряпка, валявшаяся рядом, пошла в дело как кляп. Запихнул глубоко, не жалея. Сверху обмотал бечевкой вокруг головы, закрепил на затылке. Теперь он мог мычать сколько угодно — никто не услышит.

Я выпрямился, отирая ледяной пот со лба. Оглядел дело рук своих. Поморщился, потирая саднящее горло. Еле вырвался.

Два тела. Одно остывает за столом, второе сопит на полу.

Взгляд упал на стол, где на столе осталась стоять бутыль с сивухой. Она то мне и нужна.

Меня мутило. Горькая, горячая желчь подступала к горлу. Но рефлексировать было некогда — пока тело еще слушается, а адреналин не сменился парализующим отходняком, нужно было зачищать хвосты.

Карта. Записки. Любые бумаги — всё в топку. Если сюда нагрянут сообщники этого «гения стратегии», они не должны найти ничего, что вело бы к конкретным датам или людям. Я сгреб со стола всё, что шуршало: черновики, схему Зимнего с моими выдуманными пометками, какие-то списки продуктов. Скомкал в один плотный шар и запихнул в остывающую топку.

Чиркнул кресалом — пальцы дрожали, высекая искру только с третьей попытки. Трут занялся неохотно, но сухая бумага вспыхнула быстро. Я смотрел, как огонь пожирает схему дворца. Вот почернел коридор, ведущий к покоям Александра, вот рассыпалась в пепел «северная галерея». Каждый сожженный лист был перерезанной ниточкой, которая тянулась ко мне. Каждая уничтоженная буква — крохотным, но шансом на то, что завтра меня не вздернут на дыбе.

Но я понимал: это полумеры. Косметика.

Я перевел взгляд на «Офицера». Он был всё в той же неестественной позе, уткнувшись лицом в столешницу, словно уснул пьяным сном. Только вот неестественный угол шеи выдавал правду. Я заставил себя обыскать его. Руки шарили по карманам мертвеца. Ощущение было омерзительным, будто копаешься в чужом грязном белье, которое еще не остыло после носки.

Внутренний карман сюртука. Что тут у нас?

Маленькая, засаленная записная книжка с хлипким латунным замочком. Такие обычно заводят для карточных долгов или любовных стишков. Я надавил пальцем — замочек хрустнул и отлетел.

Открыл наугад. Почерк мелкий. Имена, клички: «Серый». «Волк». «Поручик». Даты встреч. Адреса явок. Все это выглядело как бухгалтерия преисподней. И вдруг глаз зацепился за знакомое слово.

«Псарня».

Я поднес книжку ближе к догорающей свече.

«Во дворце — свой человек. Пристроен на псарню. Куплен за рубль. Глуп, но исполнителен. Пригоден для наблюдения. При необходимости — для отвлекающего действия».

Земля качнулась. Буквы заплясали перед глазами.

Отвлекающее действие.

Меня едва не вывернуло прямо на сапоги мертвеца. Я согнулся пополам, упираясь ладонью в край стола, и хватал ртом спертый воздух подвала.

Они не просто завербовали этого несчастного алкаша, чье тело я теперь ношу. Они списали его в утиль еще до начала игры. «Отвлекающее действие» на языке заговорщиков — это суицидальная миссия. Это значит, что в час Икс мне — точнее, тому алкашу — сунули бы в руку нож или факел и пнули бы в сторону караула, чтобы я поднял шум и сдох, пока «господа офицеры» делают свои грязные дела в тишине.

Я был для них не человеком. Даже не пешкой. Я был расходным материалом, куском мяса, который бросают собакам, чтобы те не лаяли. А я, идиот, пытался с ними договориться. Играл в шпиона.

Я сжал книжку в кулаке. Ярость выжгла тошноту.

— Горите в аду, — прошипел я.

Книжка полетела в печку следом за картой. Кожаный переплет сначала только дымился, но потом занялся веселым оранжевым пламенем. Страницы чернели и сворачивались, пузырились чернила. Имена, адреса, даты, моя «цена» в один рубль — всё превращалось в серый пепел. Никакая Тайная канцелярия, никакой Бенкендорф никогда не восстановят эти записи. Цифровая гигиена девятнадцатого века: нет логов — нет преступления.

Огонь доедал последние страницы, когда я услышал звук.

Тихий и влажный хрип.

Я резко обернулся. В углу, связанный моей «морской» вязкой, лежал Серый — тот самый провожатый. Он был жив. Оклемался, гад. Глаза его были открыты и смотрели на меня с животным ужасом поверх кляпа.

Он видел. Он всё видел. Или, по крайней мере, догадался.

Он знал, кто я и знал, где меня найти. Он привел меня сюда. И если этот свидетель выживет, выберется, доберется до своих… Он не оставит меня в покое. Даже если заговор рухнет, он будет мстить за командира. Или просто продаст меня властям, чтобы выторговать себе жизнь.

«Личный помощник Великого Князя — убийца и заговорщик». Заголовок, достойный передовицы «Санкт-Петербургских ведомостей», если бы они печатали криминальную хронику.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя себя загнанным зверем.

Что делать? Добить?

Рука сама потянулась к кочерге. Но тут же опустилась. Одно дело — в драке, на рефлексах или защищаясь. Другое — хладнокровно добить связанного. Я не палач. Я не смогу ударить беспомощного человека по голове железной палкой. Моя психика айтишника, и так трещащая по швам, этого не вывезет.

Но оставлять его здесь нельзя.

Я обвел взглядом комнату. Взгляд зацепился за стол. Там, рядом с лужей, натекшей из перевернутой кружки, стояла та самая пузатая бутыль с сивухой. Тот самый «эликсир правды», которым меня угощали.

Решение пришло мгновенно. Страшное, циничное, но единственно верное.

Я схватил бутыль. Плеснул на кучу старого тряпья в углу. Вонь сивушных масел ударила в нос сильнее, чем нашатырь. Остатки щедро вылил на деревянный пол, на покосившиеся полки с какими-то книгами, на шторы, закрывавшие крохотное окно под потолком.

Серый замычал. Он понял. Он начал извиваться на полу, пытаясь отползти, но путы держали крепко. Его глаза, расширенные от ужаса, молили о пощаде.

Я старался не смотреть на него. Я убеждал себя, что это необходимость. Что это — защита проекта. Защита Николая. Защита, черт возьми, будущего России.

Если он выживет — сгорит всё, что я построил.

Я подошел к печке. Достал длинную лучину. Поджег её от углей. Огонек заплясал на кончике, маленький и веселый, совершенно не подходящий к ситуации.

— Прости, мужик, — бросил я в пустоту, не глядя на связанного. — Ничего личного. Просто форс-мажор.

Я бросил горящую щепку в пропитанную спиртом кучу тряпья.

Голубое пламя вспыхнуло с тихим хлопком, моментально перекидываясь на сухие доски пола. Огонь побежал по дорожке из сивухи, жадно облизывая ножки стола, подбираясь к книжным полкам. Тени заплясали на стенах дикий танец.

Жар ударил в лицо. Стало трудно дышать.

Я развернулся и бросился к двери. В спину мне неслось мычание Серого, полное такого отчаяния, что мне захотелось заткнуть уши. Но я не остановился. Я выскочил в холодный коридор, захлопнул тяжелую, обитую войлоком дверь и навалился на нее плечом.

Нужно уходить. Быстро. Пока дым не повалил на улицу. Пока кто-нибудь не заметил.

Я бежал по ступенькам вверх, к спасительному холоду питерской ночи, оставляя позади горящий подвал, два тела и свою совесть, которая, кажется, сгорела там же, вместе с записной книжкой.

Я вышел из подвала, стараясь не бежать. Бег в ночном Петербурге — это маркер, красная тряпка. Бегущий человек — это всегда проблема: либо он вор, либо он убегает от вора, либо, что хуже всего, он — причина, по которой свистят жандармы. Мои ноги, ватные и непослушные после всплеска адреналина, просились в галоп, но я заставил себя идти размеренным шагом. Левая, правая. Вдох, выдох. Ты просто работяга, поздно возвращающийся с гулянки. Ничего особенного.