Я начал пятиться назад, выбираясь из своего убежища. Сначала ноги, потом задница, потом спина. Я выполз на ветошь, перевернулся на четвереньки и поднял голову, стряхивая с волос хлопья сажи.

– Мсье Жильяр, я тут нашел такой затор, что…

Слова застряли в горле.

Передо мной стоял не библиотекарь.

У книжного шкафа, метрах в трех от меня, спиной к окну, стоял Александр I.

Он был в простом домашнем сюртуке, расстегнутом на груди, в мягких туфлях. В руках он держал книгу – толстый том в коричневой коже. Он перелистывал страницы с рассеянным видом, даже не глядя в текст, словно искал там закладку или спрятанную ассигнацию.

Но смотрел он не на книгу.

Он смотрел на меня.

Картина маслом: Император Всероссийский и трубочист. Я стоял на коленях, грязный, как черт, с лицом, перемазанным сажей так, что видны были только белки глаз. Рука сжимала железный скребок, похожий на орудие убийства эпохи палеолита. Рубаха пропотела и прилипла к телу.

Александр медленно закрыл книгу. Тихий хлопок прозвучал в тишине библиотеки громче пушечного выстрела.

Я дернулся было вскочить, отдать честь или даже упасть ниц – черт знает, что полагается делать по этикету в такой ситуации. Но ноги не послушались. Я так и остался стоять на коленях, чувствуя себя полным идиотом.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две.

Я искал в его глазах осуждение. Или брезгливость. «Фи, фон Шталь, ты опять в грязи, как свинья». Но там не было и этого.

В его взгляде читалось что‑то совсем другое. Странная смесь усталости и… сообщничества.

Он знал. Он знал всё. Про подвал с заговорщиками. Про сломанную шею. Про пожар. Про то, что я не немецкий механик, а черт знает кто. И про штуцер, который теперь лежал где‑то у него в кабинете, он тоже всё знал.

Александр чуть наклонил голову. Едва заметно. Это было микродвижение, которое никто другой бы не заметил.

Кивок.

Короткий жест подбородком вниз и вверх.

Это не было прощением. Императоры не прощают – они лишь пересматривают условия. Он не отпускал мне грехи, не говорил, что я хороший парень.

Этим кивком он говорил: «Я видел, понял. Ты сделал грязную работу, которую некому было сделать. Я принял это. Работаем дальше».

Это была печать. Виза на моем личном деле: «Полезен. Оставить».

У меня перехватило дыхание. Я почувствовал, как напряжение, скручивавшее меня в узел последние дни, вдруг лопнуло.

Я медленно кивнул в ответ. Так же коротко. Без подобострастия. Как равный кивает равному, когда они оба знают, что спрятано под ковром.

– Ваше Величество… – шепнул я одними губами, но звук не вышел.

Да и не нужен он был.

Александр на мгновение задержал взгляд на моем чумазом лице, и уголок его губ дрогнул. Не улыбка, а тень улыбки. Ирония судьбы: будущее империи куется руками человека, который чистит печи.

Он повернулся, поставил книгу на полку. Аккуратно, корешок к корешку.

И пошел к выходу.

Мягкие шаги зашуршали по паркету. Он не обернулся. Дверь тихо скрипнула и закрылась за его спиной.

Я остался один.

Тишина в библиотеке стала какой‑то другой. Живой. Я разжег камин. Дым, словно испугавшись недавнего присутствия монарха, вдруг послушно потянулся в трубу.

Я медленно сел на пол, прямо на грязную ветошь.

Меня не просто выпустили. Меня признали. Я больше не расходный материал. Я – актив. Грязный, но стратегический актив.

Неделя прошла с того момента, как за мной закрылась дверь каземата, и легкие, кажется, только сейчас начали полностью расправляться, выгоняя затхлый дух подземелья.

Мы снова ехали на полигон. Те же сани, то же серое небо, готовое рухнуть на голову мокрым снегом, тот же маршрут за Невскую заставу. Но декорации изменились.

Вместо двух полусонных увальней, которые сопровождали нас в прошлый раз, теперь вокруг саней гарцевали четверо драгун. Двое – привычные служаки. А вот двое других… Особенно тот, что с рыжеватыми усами. Он держался в седле слишком уверенно для простого конвойного, а взгляд у него был такой, словно он запоминал каждую кочку и каждое мое движение. Грамотный. Слишком грамотный для рядового состава.

– Погода дрянь, – заметил Николай, кутаясь в воротник шинели.

Я посмотрел на грязное месиво под полозьями. Снег перемешался с глиной, превратив дорогу в испытательный полигон для нервов. Ветер с залива швырял в лицо ледяную крупу.

– Идеально, – отозвался я, похлопывая по ящику со штуцерами. – Если они будут стрелять в этом болоте, значит, будут стрелять и в аду. Нам нужна не тепличная проверка, а краш‑тест.

Полигон встретил нас унынием и пустотой, разбавленной карканьем ворон. Мы выгрузились быстро. Драгуны оцепили периметр, но тот, с усами, встал поближе, якобы поправляя подпругу, а сам навострил уши.

Я достал второй штуцер. «Номер два».

В этот раз руки не дрожали. Не было того липкого страха, что ствол разорвет к чертям. Была работа. Рутинная, но необходимая работа по отладке системы.

– Мишени на месте, – доложил Потап, отряхивая рукавицы. – Вон тама, у березы. Еле дошли, грязи по колено.

Быстрая проверка на прочность увеличенным зарядом – всё прошло успешно. А дальше собственно пристрелка.

Я взялся за надфиль.

Вжик. Выстрел. Вжик.

Процесс пошел быстрее. Я уже чувствовал металл, знал, сколько именно нужно снять с мушки, чтобы компенсировать деривацию. Глаз пристрелялся, руки вспомнили моторику. Девять итераций. Девять патронов и девять хлопков, разлетающихся по пустырю. И на десятый раз пуля легла куда надо.

– Готово, – я протянул оружие Николаю.

Он не стал спрашивать, что делать. Не ждал подсказки. Он просто взял штуцер, привычно, по‑хозяйски проверил полку и достал патрон.

Я наблюдал за ним и чувствовал странную гордость. Мальчишка исчез. Передо мной стоял оператор сложной системы. Зубами рвануть бумагу, порох в ствол, пуля, порох на полку. Ни одного лишнего жеста.

Бах!

Вдалеке от мишени полетели щепки.

– Есть контакт! – гаркнул Потап, приложив ладонь козырьком ко лбу.

Николай перезарядился и выстрелил снова. Потом еще раз. Он не улыбался, как в прошлый раз. Он работал.

Пришла очередь третьего ствола.

Я взял его с неким трепетом. Последний в нашей маленькой серии. Если и он покажет класс, можно смело идти к Императору и докладывать об успехе.

Первый выстрел ушел в молоко.

Я нахмурился. Ветер? Нет, порыв стих. Рука дрогнула?

Второй выстрел. Снова мимо. Левее метра на полтора.

– Да что за черт… – пробормотал я, протирая глаза.

Третий выстрел я сделал с упора, тщательно выверяя прицел. Пуля ударила в край щита, но опять с диким уводом влево.

– Потап! – позвал я. – Глянь‑ка. Что за новости?

Тульский мастер подошел, взял штуцер своими огромными ручищами. Он поднес дульный срез к глазам, потом заглянул внутрь, ловя свет пасмурного неба. Долго крутил, хмыкал в бороду.

– Э‑э‑х, – протянул он наконец с досадой. – Так я и знал. Архипка, подмастерье мой, собака сутулая.

– Что там?

– Гляньте, герр Максим. Вот тут, у самого выхода. Вздутие махонькое. Едва пальцем чуется. Видать, резец дрогнул, когда нарезку заканчивали. Или перекалил он его чутка… Говорил я ему: не пей квас этот забористый с утра, руки ходуном ходить будут!

Я провел пальцем по металлу внутри ствола. Едва заметная волна. Но все же брак. Но на дистанции в полверсты эта доля миллиметра превращалась в метры отклонения.

Николай подошел к нам, вопросительно глядя на оружие.

– Брак? – спросил он коротко. – В переплавку?

Потап виновато опустил лохматую голову, готовый принять разнос. Но я покачал головой.

– Нет. Металл крепкий, давление держит. Ствол не дует, его просто ведет. В условиях войны у нас не будет возможности выбрасывать каждое ружье с царапиной.

Я достал из кармана молоточек и зубильце.