– Чего встали? – рявкнул Николай. – Бегом марш!

Солдаты сорвались с места, подхватив деревянные щиты, и потрусили к горизонту, скользя сапогами по грязи.

Александр подошел ближе, щурясь вдаль.

– Полверсты? – переспросил он, и в его голосе проскользнуло искреннее недоумение. – Николя, ты серьезно? Из ручного оружия? Это дистанция для картечи, и то на пределе.

Он явно думал, что брат сейчас одумается, скажет «шутка» и прикажет ставить мишени на человеческие сто шагов.

Николай не ответил. Он молча снял перчатки, бросил их на снег. Достал из кармана бумажный патрон. Надорвал зубами край – резко сплюнув бумагу на землю.

В этот момент сзади раздался звук, похожий на чихание простуженного моржа. Ламздорф. Генерал выбрался из своих саней и теперь стоял, демонстративно качая головой.

– Господи, какой стыд… – провозгласил он достаточно громко, чтобы ветер донес его слова до каждого. – Ваше Величество, остановите это. Мне стыдно за вас, Ваше Высочество! Вы позорите себя и весь род Романовых этим дешевым цирком. Стрелять в никуда, смешить солдат… Это недостойно мундира!

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Старая гнида. Даже сейчас он пытается ужалить.

Николай замер на секунду. Рука с шомполом дрогнула. Но он не обернулся. Он даже ухом не повел. Словно Ламздорф был пустым местом, скрипом дерева на ветру.

Он продолжил заряжать. Порох в ствол. Пуля. Шомпол.

Вжик.

Никакой суеты. Так работает станок, а не человек. Он загнал пулю, вернул шомпол на место, взвёл курок.

Щелк.

Сухой металлический звук прорезал тишину полигона, заставив Ламздорфа заткнуться на полуслове.

Я стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и чувствовал себя тренером боксера, который выпустил своего подопечного на ринг против чемпиона мира. Теперь я ничем не мог помочь. Я не мог поправить ему локоть, не мог подсказать поправку на ветер. Все, что я мог – это стоять и молча молиться богу баллистики.

Давай, парень. Просто сделай то, что мы делали десятки раз.

Николай подошел к линии огня. Вдалеке, у кривой березы, едва виднелись белесые пятна мишеней. Для обычного глаза – просто мусор на горизонте.

Он поднял штуцер.

Стойка была идеальной. Той самой, которую я лепил из него часами, выправляя осанку чуть ли не пинками и окриками. Левая нога вперед, корпус чуть развернут боком, чтобы уменьшить профиль и дать упор. Приклад вжался в ямку плеча, щека легла на гребень.

Ствол замер. Никакого гуляния, никакой тряски. Слился с горизонтом.

Тишина стала абсолютной. Казалось, весь мир перестал дышать. Даже солдаты вдалеке замерли, боясь шевельнуться. Слышно было только, как где‑то далеко, над лесом, хрипло каркнула ворона, возвещая о чем‑то своем, вороньем.

Я смотрел на спину Николая и видел, как он делает вдох. Плавный и глубокий.

Пауза.

Выстрел разорвал реальность. Грохот ударил по ушам, облако сизого дыма вырвалось из ствола, на миг скрыв стрелка.

Выстрел ударил по ушам гулким раскатом, словно кто‑то уронил кузнечный молот на чугунную плиту. Эхо прокатилось по пустырю, спугнув ворон с верхушек чахлых деревьев, и утонуло в шуршании ветра.

Облако белого дыма вырвалось из ствола и повисло в неподвижном, сыром воздухе плотной ватной кляксой. Секунда тянулась как час. В этой тишине было слышно все: и тяжелое дыхание Николая, и скрип генеральских сапог по мерзлой грязи, и даже то, как где‑то далеко, у березы, что‑то глухо чавкнуло.

Один из генералов свиты приник к окуляру подзорной трубы. Он замер, превратившись в статую. Потом медленно, очень медленно оторвался от латунного тубуса и повернулся к нам.

На его лице застыло выражение, которое бывает у человека, внезапно обнаружившего явление Пресвятой Богородицы в казенном нужнике. Смесь священного трепета, неверия и чисто физиологического позыва перекреститься.

– Попадание… – его голос прозвучал хрипло и неуверенно, будто он сам боялся поверить в то, что произнесли его губы. Генерал кашлянул, прочищая горло, и повторил громче, но с той же ноткой абсурда: – В мишень. Аккурат по центру.

Я выдохнул, чувствуя, как колени предательски дрогнули. Есть. Первый пошел.

Я скосил глаза на Императора.

Александр даже бровью не повел. Он стоял, опираясь на элегантную трость, и смотрел вдаль с выражением профессионального игрока в покер, у которого на руках пара двоек, но он уверенно делает вид, что там флеш‑рояль. Он был скептиком. Один выстрел? Пф‑ф. Случайность. Ветер подул, пуля‑дура свернула не туда и по чистой иронии судьбы нашла доску. В его мире чудес не бывает, бывают только удачные совпадения и хорошо подготовленные интриги.

Но Николая уже было не остановить. Он не стал ждать аплодисментов или кивков одобрения. Он вошел в ритм.

Приклад ударился о землю. Зубы рванули бумажный патрон. Сплюнуть бумагу. Порох в ствол. Пуля. Шомпол – вжик.

Раз‑два‑три… Десять секунд.

Я считал про себя, и цифры складывались в музыку. Это была не стрельба, это был конвейер. Взвод курка щелкнул так громко, что Ламздорф вздрогнул.

Приклад в плечо. Выдох.

БА‑БАХ!

Снова этот утробный рык. И сразу следом, с задержкой в пару мгновений, до нас донесся звук удара. Сочный, влажный шлепок свинца, вгрызающегося в дерево. Этот звук ни с чем не спутаешь. Так звучит приговор.

– Попадание! – заорал генерал, забыв про субординацию. – Левее центра, на ладонь!

В его голосе уже не было того снисходительного сомнения, с которым они смотрели на нас полчаса назад. Там звенел искренний, незамутненный восторг военного, который всю жизнь воевал гладкоствольными дровами, а теперь увидел бластер.

Николай даже не опустил ствол, чтобы перевести дух. Он работал как автомат. Как тот самый механизм, который сам же помогал собирать, смазывая шестеренки гусиным жиром и собственным потом.

Третий выстрел. Грохот, дым, отдача.

– Попадание! – вопль генерала сорвался на фальцет. – Правее центра! Чуть выше! Есть!

Тишина, наступившая после третьего выстрела, была совсем другой.

Александр сделал едва заметное движение кистью. Адъютант сорвался с места и махнул рукой солдатам.

Те побежали в поле за мишенью. Путь туда и обратно по подмерзшей грязи занимал минут пять. Пять бесконечных минут, в течение которых никто не произнес ни слова.

Ламздорф стоял чуть поодаль, и вид у него был такой, словно он только что проглотил живую жабу, и теперь она шевелилась у него в желудке. Его лицо посерело, губы шевелились в беззвучной ругани. Он понимал, что происходит крах его картины мира, но отказывался это принять.

Александр же молча смотрел на носки своих начищенных сапог и методично барабанил пальцами по золотому набалдашнику трости. Тук‑тук‑тук. Ритм размышления. Ритм принятия решения.

Наконец солдаты вернулись. Они тащили щит вдвоем, тяжело дыша и скользя по глине.

Мишень положили прямо к ногам Императора, в грязь. Грубая сосновая доска в три пальца толщиной.

В ней зияли три дыры.

Не просто дыры – рваные раны. Входные отверстия были аккуратными и круглыми, словно просверленными. Но вокруг выходных щепа торчала во все стороны, как лепестки чудовищного деревянного цветка. Пуля Минье, разворачиваясь при ударе, превращала дерево в щепки.

Три попадания легли кучно. Треугольником. Одна в центре, две по бокам. Расстояние между крайними пробоинами – меньше полуметра. Полметра на полверсты.

Это была не случайность. Это была система.

Свита подалась вперед. Генералы забыли про осанку и вытянули шеи, разглядывая доску, как дикари разглядывают пролетающий самолет. Кто‑то присвистнул.

Александр медленно наклонился. Он снял перчатку – белая лайка осталась висеть в левой руке – и коснулся мишени голой ладонью. Провел пальцем по шершавому дереву. Засунул мизинец в рваное отверстие, проверяя его глубину и разрушительную силу.