Старик грустно улыбнулся, поглаживая корешок верхнего тома.

– Богатства… Верно. Только спрос на них невелик. Вы первый за пять лет, кто вообще заказывал эти описи. До вас их брал только покойный академик Крафт, да и тот больше картинки смотрел.

Он положил книги передо мной.

– Вот, взгляните. Тут отчёты горных инженеров с Алтая. Думаю, вам будет любопытно. Там про плавку руд.

Я кивнул, благодаря его. Старик проникался ко мне симпатией. Видимо, вид человека, который действительно читает, а не делает вид, грел его душу.

Я открыл отчёт. Внезапно я понял, чего не хватает Империи. Ей не нужен ещё один гений. Ей нужен «Технический комитет». Структура, которая будет насильно, через колено, вытаскивать эти идеи из книг и вбивать их в заводские цеха.

Когда‑нибудь я предложу это Александру. Когда мой голос станет достаточно громким. А лучше Николаю, когда тот взойдет на престол. А пока я просто переписывал цитаты, строя себе алиби. Никто не спросит: «Откуда ты это знаешь?», если я смогу ткнуть пальцем в пыльную страницу с двуглавым орлом на обложке и сказать: «Так вот же, ваш соотечественник писал».

А потом наступил конец ноября, и наука временно отступила перед более страшным зверем – этикетом.

Мария Фёдоровна давала большой осенний бал. Событие, которое нельзя пропустить, если у тебя фамилия Романов, даже если ты третий брат и мечтаешь сбежать в мастерскую.

Николай был в ужасе. Он ходил по комнате, пиная ножки стульев, и называл предстоящее действо «ярмаркой тщеславия» и «парадом бездельников».

– Я не пойду, – упрямо твердил он, глядя в окно на серую Неву. – У меня горло болит. Скажусь больным. Ламздорф всё равно будет рад, меньше позора.

– Отставить, Ваше Высочество, – я сидел на стуле, чистя пуговицы на его парадном мундире. – Болезнь – это дезертирство. А вы не дезертир.

– Но там скучно! Танцевать, улыбаться этим куклам… Зачем?

– Затем, что бал – это не танцы. Это разведка боем.

Я отложил мундир и посмотрел на него.

– Вы думаете, я вас туда веселиться отправляю? Нет. У вас есть боевая задача. Три цели.

Николай заинтересованно повернулся. Военная терминология всегда действовала на него отрезвляюще.

– Какие цели?

– Первая: княгиня, супруга командира лейб‑гвардии. Она имеет огромное влияние на мужа. Если вы ей понравитесь, отношение офицеров к вам потеплеет. Сделайте ей комплимент. Не про платье, это банально. Скажите что‑то про то, как её супруг держит полк в образцовом порядке. Ей будет приятно, что вы цените его службу.

Я загнул палец.

– Вторая: молодой граф Алексей Орлов. Будущая звезда. Он умён, храбр и амбициозен. Подойдите к нему, спросите про кавалерийскую атаку под Аустерлицем. Дайте ему понять, что вы уважаете боевой опыт. Нам нужны союзники в армии. В будущем пригодится.

Николай кивнул, запоминая.

– И третья: прусский посланник. Поговорите с ним по‑немецки. Вверните пару фраз про новинки артиллерии в Берлине. Это укрепит легенду о вашей «инженерной осведомлённости». Пусть в Европе знают, что русский князь разбирается в пушках.

– И всё?

– Всё. Остальные – фон. Улыбайтесь, кивайте, танцуйте только обязательные танцы. И держите спину. Вы ведь кавалергард, а не мешок с мукой.

Этим вечером я, разумеется, остался во флигеле. Мой статус «придворного механика» не предусматривал вальсов с фрейлинами. Я сидел у печи, листал Петрова и ждал.

Сводка с фронта поступила утром.

Аграфена Петровна, наш бессменный начальник штаба разведки, принесла мне горячие пирожки и ещё более горячие новости. Она семенила по кухне, расставляя тарелки, и тараторила, захлёбываясь от восторга.

– Ох, Максимка, ну и бал был! Наш‑то, наш‑то! Орлом ходил!

Я откусил пирожок.

– Докладывайте, Аграфена Петровна. По существу.

– Да что докладывать то… Танцевал справно. Не как французский танцмейстер, конечно, но ноги никому не отдавил. А уж как с Орловым‑то молодым беседовал! Граф потом приятелю своему сказал, сама слышала, как лакей передавал: «Занятный, мол, юноша. Кабы не титул, из него бы толковый офицер вышел. Голова на месте».

Я довольно хмыкнул. «Голова на месте» – от Орлова это высшая похвала.

– А Ламздорф?

Старушка скривилась, будто лимон проглотила.

– А что ему станется… Стоял у колонны, зеленый весь. Смотрел на Князеньку так, словно тот ему в суп плюнул. Ждал, небось, что тот осрамится, а Николай Павлович с прусским послом по‑ихнему лопочет, да так бойко! Посол уважительно кивает, ручкой этак делает… Генерал наш потом только фыркнул и ушел пунш пить.

Победа. Ещё одна тактическая победа на чужом поле. Николай учился играть на нескольких досках одновременно – утром чертежи, днём латынь, а вечером дипломатия.

Но когда я увидел его днём, радость поутихла.

Николай сидел в классе, тупо глядя в учебник истории. Под глазами залегли темные круги, кожа стала какой‑то прозрачной и пергаментной. Он даже не огрызнулся, когда я вошёл, просто вяло махнул рукой.

Он устал. Чудовищно, смертельно устал от этого бесконечного марафона. Постоянный контроль, постоянная игра на публику, постоянное ожидание подвоха от Ламздорфа. Мальчишка сжигал себя, пытаясь быть идеальным для всех.

Ему нужна была разрядка. Не сон, не еда, а чистая и беспримесная радость. Тот самый детский восторг, который когда‑то заставил его поверить мне в заснеженном парке.

Я подошёл к столу и закрыл учебник.

– Хватит на сегодня Карла Великого, – сказал я. – В субботу у генерала приём в клубе, он уедет в шесть. У нас будет два часа свободы.

Николай поднял на меня мутный взгляд.

– Будем опять учить спряжения?

– Нет. Будем жечь, – я подмигнул ему. – Помнишь, я обещал тебе магию химии? Настоящую, цветную. Не для пользы, а для души.

В его глазах на секунду мелькнула искорка интереса.

– Фейерверк? В комнате?

– Лучше. Управляемое пламя. Я достал хлорид стронция и борную кислоту. Устроим вечер огненной живописи.

Я не стал говорить ему, что ради этих порошков мне пришлось пожертвовать Виллие своей лучшей настойкой на кедровых орешках. Это того стоило. Мне нужно было вернуть блеск в его глаза, иначе мы потеряем его ещё до первого выстрела из серийного штуцера.

Суббота приближалась, и я, как заправский алхимик, готовил тигли и спиртовки, предвкушая момент, когда наука снова станет для него чудом, а не обязанностью.

Потап явился, когда мы уже собирались гасить горн. Дверь распахнулась, впуская в натопленное помещение клуб морозного пара.

На пороге стоял медведь. По крайней мере, именно так он выглядел в первые секунды: огромный и заросший бородой почти до самых глаз, в дорожном тулупе, который, казалось, впитал в себя всю копоть тульских кузниц и пыль бесконечных верст Московского тракта.

В мастерской повисла тишина. Ефим выронил клещи.

Потап шагнул внутрь, стянул шапку, и волосы его, сбившиеся и сальные, рассыпались по плечам.

– Доехали, – хрипло выдохнул он, и голос его прозвучал как скрежет несмазанной телеги.

Кузьма, оказался рядом с ним в одно мгновение. Он не сказал ни слова. Просто сгреб великана в охапку, прижав к себе. Я увидел, как с тулупа Потапа полетели мелкие клочья овечьей шерсти и дорожная грязь. Они стояли так секунды три – два бородатых мужика, понимающих друг друга без лишних сантиментов, и в этом молчаливом объятии было больше правды, чем во всех придворных одах.

Я шагнул вперед, протягивая руку.

– С возвращением, мастер.

Потап высвободился из медвежьих объятий Кузьмы, вытер ладонь о штанину и крепко пожал мою руку.

– Докладываю, герр Максим, – он выпрямился, пытаясь придать себе вид служивый, хотя борода мешала. – Триста стволов. Готовы, проверены и упакованы. Сургучом залиты, как вы велели. Еще сотня – в чистовой обработке, нарезку проходят. К февралю, даст Бог, всю партию закроем под ноль.