– Можно. Но там грунтовые воды близко, судя по реке. Ваши пушкари будут стоять по колено в грязи, лафеты увязнут. Еще?

Он закусил губу, глядя на карту. Его взгляд бегал по изолиниям, пытаясь построить трехмерную картинку в голове.

– Можно вынести батарею вперед, к самому берегу?

– И подставить ее под ружейный огонь егерей из кустов? Рискованно. Вы потеряете расчеты за пять минут.

Николай раздраженно выдохнул.

– Тогда я не знаю! Это тупик. Либо нас расстреляют с горы, либо мы не увидим мост.

– Тупиков не бывает. Бывают плохие инженеры. Думайте. Смотрите шире. Вы пытаетесь решить задачу в лоб. Стена против пушки. А если изменить геометрию?

Я взял уголек и, не касаясь его чертежа, нарисовал на обрезке доски грубую схему.

– Смотрите сюда. Это фланг вашей позиции. Если они атакуют через мост, где они будут скапливаться?

– Здесь, в низине, – он ткнул пальцем.

– Верно. А теперь представьте, что вы ставите здесь, сбоку, небольшое укрепление. Скрытое. Капонир.

Я быстро набросал контуры капонира – низкого, приземистого сооружения, вынесенного за основной вал.

– Он не виден с холма. Он прикрыт основным бруствером. Но его амбразуры смотрят не вперед, а вдоль твоего рва и вдоль подходов к мосту. Фланкирующий огонь.

Николай замер. Его брови сошлись на переносице. Он переводил взгляд с моей схемы на свою карту.

– Перекрестный обстрел… – прошептал он. – Основная батарея бьет по мосту в лоб, заставляя их рассыпаться. А когда они лезут в мертвую зону, под самый бруствер, думая, что спаслись… тут их встречают из капонира. В бок.

– Да. Кинжальный огонь. На такой дистанции картечь работает как метла. Чисто и страшно.

Глаза Николая загорелись.

– А если… – он схватил карандаш и быстро начал чертить на своей карте. – Если посадить туда не пушку, а наших стрелков? С теми штуцерами? Из третьего ствола можно вообще не давать им подойти к воде! Пятьсот метров! Мы перекроем подходы на полверсты в обе стороны!

Я кивнул.

– Один капонир, десяток стрелков с нарезным оружием – и вы держите переправу против полка. Вы загоняете их в огневой мешок. Они думают, что идут в атаку, а на самом деле идут в мясорубку.

Николай отложил карандаш. Он смотрел на схему, но видел не линии и цифры. Он видел поле, заваленное телами. Видел дым, слышал крики.

– Это же… – он запнулся, подбирая слово. – Это как шахматы. Только фигуры – живые люди. Пешки и офицеры.

В его голосе прозвучала странная нотка. Смесь восхищения красотой геометрии и ужаса перед ее эффективностью.

Я подошел к нему вплотную.

– Нет, Николай. Фигуры – это дерево. А здесь – кровь, кишки и чьи‑то сыновья. Именно поэтому инженер должен считать лучше, чем генерал. Генерал может позволить себе ошибку и списать ее на «героизм солдат». Инженер такого права не имеет. Твоя задача – сделать так, чтобы из этого огневого мешка вернулось домой как можно больше наших живых людей. И чтобы ни один их живой человек не прошел.

Николай поднял на меня глаза.

– Я понял, – тихо сказал он. – Я посчитаю. Я пересчитаю всё. Каждый дюйм, каждый угол. Никто не умрет зря.

Он сгреб чертеж и сел за стол, погрузившись в расчеты.

Апрель в Петербурге – это время, когда город перестает притворяться благородной столицей и превращается в одну большую лужу. Снег, который зимой казался белоснежным мрамором, теперь лежит грязными, ноздреватыми сугробами, похожими на старую губку. С крыш капает так, что стук капель превращается в бесконечную барабанную дробь, сводящую с ума любого.

Но в нашей мастерской царила совсем другая атмосфера. Мы наконец‑то подобрали «ключ».

Это заняло у нас две недели. Две недели проб, ошибок, прожженных рубах и черных от копоти пальцев. Моя «батарея» – глиняные горшки с кислотой и пластинами – капризничала, как институтка на первом балу. То ток был слишком сильным, и медь ложилась рыхлыми хлопьями, похожими на горелую кашу. То слишком слабым, и процесс замирал, словно издеваясь над нами.

Но сегодня звезды сошлись. Или, вернее сказать, сошлась концентрация раствора и площадь электродов.

В центре стола стояла глубокая стеклянная ванна (позаимствованная, каюсь, из оранжереи, где в ней раньше проращивали какие‑то экзотические луковицы). В ярко‑синем растворе медного купороса висела на тонкой проволочке главная виновница торжества – боевая пружина от кремневого замка.

Та самая деталь, из‑за которой солдаты проклинали всё на свете после каждого серьезного дождя или перехода через брод. Ржавчина съедает упругость металла быстрее, чем казначейство съедает бюджет. Пружина лопается в самый неподходящий момент, и мушкет превращается в дубину.

Николай сидел на высоком табурете, не сводя глаз с ванны. Он даже дышать старался через раз, боясь спугнуть «магию».

– Шесть часов, – прошептал он, глядя на песочные часы, стоявшие рядом. – Песок почти весь внизу.

– Пора, – кивнул я.

Я разомкнул цепь. Искра на контакте была крошечной, едва заметной, но для меня она была ярче любого фейерверка. Аккуратно, деревянными щипцами, я подцепил пружину и вытащил ее на свет божий.

Она сияла.

Никакой ржавчины. Никакой серой, тусклой стали. Пружина была покрыта ровным, плотным слоем красной меди. Она выглядела не как деталь оружия, а как украшение с витрины ювелира.

Я опустил ее в воду, чтобы смыть остатки кислоты, затем вытер ветошью и протянул Потапу.

Тульский мастер принял деталь с такой осторожностью, будто это было хрустальное яйцо Фаберже (ну, или то, что будет им через сто лет). Он поднес ее к глазам, покрутил, ловя блики от окна.

Потом, осмелев, поскреб ногтем большого пальца. Медь не поддалась. Слой сидел намертво, словно впитался в сталь.

– Ну‑ка… – крякнул Потап.

Он упер пружину в край верстака и нажал. Сильно. Пружина согнулась дугой, напряглась, готовая распрямиться и ударить.

Я замер. Это был главный тест. Если покрытие плохое – оно треснет, пойдет чешуйками. Если хорошее…

Потап отпустил нажим. Пружина спружинила, вернув свою форму. Поверхность осталась идеально гладкой. Ни трещинки, ни отслоения. Медь тянулась вместе со сталью, как вторая кожа.

Потап медленно поднял на меня глаза. В его взгляде, обычно спокойном и немного скептичном (как и положено настоящему мастеру, который видел в жизни всё), сейчас плескалось что‑то новое. Уважение. Глубокое, настоящее уважение к человеку, который творит невозможное.

– Ваше благородие… – тихо произнес он.

Не «герр Максим». Не «мастер». Ваше благородие. Я для него теперь был не просто странным иностранцем, а кем‑то, кто стоит выше по праву знания. В сословной иерархии это ничего не значило, но в иерархии мастерской это был высший титул.

– Держит? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от гордости.

– Намертво, – подтвердил Потап, возвращая пружину. – Ей теперь сносу не будет. Хоть в болоте топи, хоть в снегу держи – не заржавеет.

В углу перекрестился Кузьма.

– Колдовство, ей‑богу, – пробормотал он, глядя на синюю жижу в ванне с опаской. – Чистой воды чернокнижие. Железо в медь превращать… Это ж как в сказках.

Но от ванны он не отошел. Любопытство пересиливало страх перед неведомым. Он тянул шею, пытаясь рассмотреть, не плавают ли там маленькие черти с кисточками.

– Это не колдовство, Кузьма, – сказал я, вытирая руки. – Это наука. Физика с химией повенчались и родили нам гальваностегию.

Николай взял пружину у меня из рук. Он вертел ее, и я видел, как в его голове уже щелкают костяшки невидимых счетов. Экономика войны.

– А серебро? – вдруг спросил он, поднимая на меня горящие глаза. – Ты же говорил что и серебром сможем?

Я вздохнул. Аппетит приходит во время еды.

– Серебро капризнее, Ваше Высочество. Там нужен другой раствор. Цианистый… – я осекся. Цианистый калий я сейчас точно не достану, да и травиться парами не хочу. – Другой состав. Азотнокислое серебро. У Виллие в аптеке есть, он им язвы прижигает, ляписом называет.