– Еще, Ваше Величество! Только уже в дальнюю, – подбодрил я Николая. Мы быстро зарядили, он приложился к прикладу. Вдох, выдох…

БАХ!

Было едва видно как от щита полетели щепки. Звук попадания прилетел к нам спустя две секунды.

Унтер, стоявший чуть поодаль повернулся к нам. Он смотрел на мишень, под которой стоял щит. Потом на нас. Потом снова на березу. Полверсты. В его голове, сейчас происходило короткое замыкание. Мушкет бьет на двести шагов. Штуцер – на триста, и то если стреляет Бог. А тут…

– Попадание! – заорал издали другой унтер с диким голосом, забыв про субординацию и свое место. Сорвал шапку и махнул ей. – Есть! В правый край, но в доске дырка! Ваше Высочество! Попали!

Николай выдохнул, и облако пара вырвалось из его рта вместе с напряжением. Но он не стал прыгать от радости.

Его руки заработали как автомат.

Приклад на землю. Бумажный патрон – зубами хрусть. Порох в ствол. Пулю – в дуло. Шомполом – вжик. Полка. Взвод.

Десять секунд. Может, двенадцать.

Это была не перезарядка, это был танец. Те самые движения, которые мы отрабатывали в мастерской до мозолей, до автоматизма и состояния «могу сделать во сне с завязанными глазами».

Четвертый выстрел прогремел едва ли не раньше, чем унтер успел надеть шапку обратно и отбежать от мишени.

Щит снова дернулся. На этот раз щепки не полетели – пуля прошла чисто.

– Центр! – завопил солдат, глядя в трубу. – Господи помилуй, аккурат в пузо!

Пятый выстрел. Снова быстрая перезарядка, снова мягкий толчок в плечо.

– Рядом! – донеслось от унтера. – С ладонь от предыдущей!

Николай опустил штуцер. От ствола шел сизый дымок, пахнущий сгоревшим порохом и триумфом.

Я стоял и смотрел на него. Четырнадцатилетний пацан. На дистанции в пятьсот метров. Из оружия, собранного в сарае на коленке. Он положил две пули подряд в круг диаметром тридцать сантиметров.

Генералы, которые до сих пор спорили о пользе штыка, увидев это, поседели бы на месте. Вся тактика плотных колонн, все эти красивые построения, где солдаты идут умирать под барабанную дробь, только что превратились в тыкву. Один такой стрелок может выбить офицеров целой роты еще до того, как те поймут, что бой начался.

Мы подошли к мишени, которую солдаты уже подтащили ближе, пыхтя и скользя сапогами по грязи.

Я провел пальцем по отверстию.

Сосновая доска в три пальца толщиной. Вход – аккуратный, круглый, словно сверлом прошлись. А выход…

Сзади доску вырвало кусками. Щепа торчала во все стороны. Пустота в «юбке» пули Минье сработала не только как обтюратор, но и как механизм разрушения. Попадая в цель, мягкий свинец деформировался, превращаясь в гриб, который рвал волокна и крушил все на своем пути. Если бы это был человек… Бр‑р‑р. Лучше не думать. Хирургия тут была бы бессильна.

Поворачиваюсь к унтеру. Тот вертел щит в руках, трогал пробоины грубым пальцем и бормотал что‑то непечатное, смешанное с молитвами.

– Ваше благородие… – он поднял на меня взгляд, в котором плескался суеверный ужас. – Это ж… Это ж как? Она ж… Это ж пол версты почитай! И насквозь! Да ни одно ружье…

Он не мог подобрать слов. Его мир рухнул.

Я посмотрел на Николая.

Он стоял, опираясь на штуцер, как на посох. Ветер трепал полы его шинели, но он, кажется, даже не чувствовал холода. В его глазах горел такой восторг, что у меня самого защипало в носу.

В этот момент я готов был простить себе все: подвал, бессонные ночи и даже страх. Ради этого взгляда стоило рискнуть шкурой.

Но мальчишка исчез так же быстро, как появился.

Николай выпрямился. Черты лица заострились, взгляд стал колючим. Он медленно повернул голову к солдатам.

– Слушайте сюда, – произнес он негромко, но так, что унтер и второй солдат мгновенно вытянулись в струнку, забыв про дырявую доску. – Оба.

Голос.

Это был не ломкий голос подростка, который мы слышали в мастерской, когда он радовался удачной пайке. Это был голос Романова.

– То, что вы сейчас видели, – чеканил он, глядя им прямо в глаза, – является государственной тайной высшего приоритета. И личным подарком для Его Величества Императора.

Солдаты замерли, боясь дышать.

– Если хоть одно слово, хоть намек покинет ваши рты раньше времени… Если вы проболтаетесь в кабаке, бабе своей нашепчете или спьяну похвалитесь… Я буду считать это изменой.

Слово «измена» повисло в холодном воздухе, как могильная плита.

– А вы знаете, что бывает за измену, – закончил он почти ласково, и от этой ласковости у меня самого мурашки побежали по спине.

– Так точно, Ваше Высочество! – рявкнул унтер, бледнея. – Могила! Ни гу‑гу! Крест целуем!

Я смотрел на них и верил. Не потому что они боялись шпицрутенов – русского солдата поркой не удивишь. Они боялись и боготворили то, что увидели. Чудо‑оружие. В их глазах сейчас стояло то самое древнее уважение воина к силе, которая может защитить, а может и покарать.

Николай кивнул, принимая их клятву. Потом повернулся ко мне и подмигнул. Едва заметно, одним глазом.

Мол, видел, Макс? Я учусь. Не только стрелять.

Штуцеры мы спрятали надежно в нашей «оружейной мануфактуре». Завернули в ветошь, уложили в нишу, сверху прикрыли доской и для верности засыпали кучей стружки, которую Потап, специально копил три дня «для тепла». Если Ламздорф или его ищейки сунутся сюда с обыском, им придется перерыть кубометр мусора, прежде чем они найдут хоть что‑то интересное.

Я отряхнул колени, сел на табурет и приготовился ждать. По плану у нас сегодня была теоретическая часть – разбор полетов после стрельб и обсуждение баллистических таблиц. Я даже заготовил грифель и пару чистых листов, чтобы нарисовать траекторию пули Минье.

Дверь распахнулась без стука.

Николай вошел не как обычно – стремительно, а будто к его ногам привязали пудовые гири. Лицо его напоминало гипсовую маску, губы сжаты в нитку, желваки ходят ходуном, а в глазах – ледяная крошка.

Он молча прошел к верстаку и сел на край, свесив ноги.

Никаких «здравствуй, Максим». Никаких вопросов про таблицы.

Я отложил грифель. Баллистика отменялась. Тут явно прилетело что‑то потяжелее свинцовой пули.

– Михаил, – выплюнул он коротко, глядя в стену.

Я замер. Михаил Павлович. Младший брат. Двенадцать лет. Рыжий, веснушчатый пацан, которого я видел мельком пару раз во дворе. Он вечно носился с деревянной саблей и орал «Ура!», пока его гувернеры не загоняли обратно в класс.

– Что с ним? – спросил я тихо.

Николай медленно разжал кулаки, посмотрел на свои ладони, потом снова сжал.

– Ламздорф, – произнес он, и в этом имени было столько яда, что можно было отравить полк гусар. – Сегодня на уроке чистописания. Миша… он старался. Честно старался. Но у него почерк… курица лапой лучше пишет.

Знаю. Видел я эти каракули. У Романовых вообще с каллиграфией беда, генетическая, видимо.

– Он выводил твердый знак. «Ъ». Ошибся в нажиме. Клякса вышла и хвостик кривой.

Николай замолчал, набирая воздух. Ему было физически больно это говорить.

– Генерал взял линейку. Ту, тяжелую, самшитовую, с бронзовым кантом. И по пальцам. По фалангам. Три раза. Со всей силы.

У меня внутри что‑то оборвалось.

– По правой? – уточнил я, уже зная ответ.

– По правой. У Миши кисть распухла, как подушка. Он перо держать не может, ложку за обедом в кулаке зажимал, как мужик, потому что пальцы не гнутся. А этот… – Николай сглотнул, – этот старый упырь стоял над ним и улыбался. Говорил, что «боль укрепляет память».

Я смотрел на будущего императора и видел, как в нем закипает та самая, знаменитая романовская ярость. Я читал про нее в мемуарах. Николай I умел смотреть на людей так, что они падали в обморок. Сейчас этот взгляд формировался прямо передо мной.

– Я хотел пойти к нему, – прошептал он, и голос его дрогнул. – Прямо сейчас. Взять что‑нибудь тяжелое…