– Она пишет, что я позорю фамилию, – глухо сказал он, не поднимая головы, когда я вошел. – Что Романовы призваны править, а не точить гайки. Что Ламздорф прав, и мое место – в классе, а не в сарае.

Я подошел и сел напротив, бесцеремонно отодвинув стопку книг.

– А вы что думаете, Ваше Высочество? Вы действительно позорите фамилию?

Николай вскинул голову. В глазах блеснула злая искра.

– Нет! Я делаю дело! Штуцер стреляет!

– Вот именно. Но ваша матушка этого не видела. Для нее «мастерская» – это место, где пьяные мужики ковыряют лошадиные подковы. Нам нужно сменить вывеску.

– Вывеску? – не понял он.

– Представить ваши занятия не как «точение гаек», а как «военно‑инженерное образование», – я поднял палец. – Звучит?

Николай задумался, пробуя слова на вкус.

– Военно‑инженерное… Звучит благородно.

– И одобрено лучшими европейскими домами, – подхватил я. – Петр Великий, ваш прадед, на верфях в Голландии топором махал так, что щепки летели. И никто не смел сказать, что он позорит корону. Наоборот, все восхищались. Он знал корабль от киля до клотика.

Я придвинул к нему чернильницу и чистый лист.

– Пишите ответ, Николай.

– Что писать?

– Ссылайтесь на Петра. Это беспроигрышный аргумент. Кто в здравом уме посмеет критиковать методы Петра Первого в переписке с Романовым? Напишите, что вы следуете заветам предка. Что вы желаете постичь природу войны изнутри.

Я встал за его спиной и начал диктовать, чеканя каждое слово:

– «Матушка, смею заверить Вас, что тревоги генерала Ламздорфа продиктованы его устаревшими взглядами на воспитание. Я не ищу забавы в труде. Я познаю науку побеждать. Ибо…» – тут я сделал паузу, формулируя мысль. – «Ибо Государь, который не знает, как устроено его оружие, подобен слепцу на поле боя. Как может он требовать от солдата меткости, если сам не ведает, какова цена выстрела?»

Николай быстро скрипел пером. Его почерк выравнивался, наливаясь уверенностью. Он дошел до конца фразы, макнул перо и замер на секунду.

– Я добавлю от себя, – сказал он твердо.

– Конечно, Ваше Высочество.

Он быстро дописал несколько строк. Я заглянул через плечо.

«Матушка, я не ремесленник и не ищу славы мастерового. Я учусь быть инженером империи, каким был наш великий прадед. И если для этого нужно испачкать руки в саже, я готов их испачкать, чтобы потом руки моих солдат не были в крови из‑за плохих пушек».

Я хмыкнул. Сильно. Немного пафосно, но для подростка, пишущего матери – самое то. Это был голос не мальчика, но мужа.

– Отправляйте, – сказал я. – С самой быстрой почтой. Ламздорф думает, что загнал нас в угол, но он забыл, что в шахматах пешка может стать ферзем, если дойдет до края доски.

Весь следующий день Ламздорф ходил по дворцу гоголем. Я видел его мельком в коридоре – он улыбался. Улыбался! Это зрелище было настолько же редким, насколько и пугающим, словно крокодил решил показать, какие у него замечательные зубы перед тем, как откусить вам ногу. Он был уверен в победе. Он считал, что маминого гневного письма достаточно, чтобы сломать волю Николая и закрыть нашу лавочку.

Наивный прусский солдафон.

Я отправился к Агрофене Петровне. Старая нянька, души не чаявшая в Николае, была нашим самым надежным связным в тылу врага. Я нашел ее в бельевой, где она пересчитывала (и, кажется, втайне крестила) княжеские рубашки.

– Агрофена Петровна, голубушка, – шепнул я, оглядываясь. – Передайте нашему подопечному. Пусть при генерале держит лицо кирпичом. Ни радости, ни страха. Ни‑че‑го. Тактика «серого камня». Пусть Ламздорф думает, что Николай смирился и ждет приговора. Пусть генерал расслабится.

Старушка хитро прищурилась, ее лицо собралось в понимающую гримасу.

– Уж передам, батюшка Максим, передам. А то ишь, старый хрыч, удумал дитятку изводить. Сделаем в лучшем виде.

Вечером, возвращаясь во флигель, я заметил что‑то странное.

У поленницы, аккурат напротив моих окон, отирал кирпичную кладку какой‑то тип в ливрее лакея. Он старательно делал вид, что изучает качество дров, но стоило мне появиться, как он тут же растворился в сумерках, словно его и не было.

Я остановился.

Новый игрок. Ламздорф? Вряд ли, тот предпочитает действовать официально, через рапорты и розги. Аракчеев? Скорее всего. Граф не вмешивается, но наблюдает. Его «змеиные глаза» теперь везде.

Я закрыл дверь и спрятал все чертежи последних наработок в тайник. Завтра будет ответ от Марии Федоровны. Завтра станет ясно, чей аргумент весомее: генеральская муштра или тень Петра Великого.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Эйфория от успешного выстрела и молчаливого одобрения Императора выветрилась из моей головы ровно в тот момент, когда я попытался начертить схему гальванической ванны для меднения. Рука замерла над бумагой. Я знал принцип – анод, катод, электролит. Я помнил формулы из университетского курса. Но я понятия не имел, какие именно реактивы доступны аптекарю Виллие прямо сейчас, в 1810 году, а какие появятся в каталогах только лет через тридцать.

Прогрессорство вслепую – это как разминирование бомбы в тёмной комнате. Можно угадать с проводом, а можно устроить большой ба‑бах, просто потому что ты решил использовать материал, который местные химики считают философским камнем или ядом.

Я отложил карандаш.

Мне нужен был аудит. Полный, тотальный срез технологического дерева этой эпохи. Я должен знать не то, что будет, а то, что уже есть, но пылится на полках, забытое и недооценённое. Изобретать велосипед – глупо. Изобретать велосипед, который уже изобрели, но назвали «самокатной машиной» и спрятали в чулан – глупо вдвойне.

Ситуация усложнялась тем, что моя «библиотека» ограничивалась парой растрёпанных календарей и молитвенником, который забыл здесь Николай после воскресной службы. Мне нужен был доступ к знаниям. К настоящим, академическим фолиантам.

Но была одна маленькая проблема. Я – никто. Бродяга без паспорта, живущий во флигеле на птичьих правах. Приди я в библиотеку Академии наук на Васильевском острове и попроси подшивку «Основы химии» за прошлый год, меня бы сдали в полицию раньше, чем я успел бы упомянуть Лавуазье.

Оставался только один путь. Через верх.

Николай заглянул в мастерскую после обеда, как обычно после урока французского. Вид у него был заговорщицкий – видимо, всё ещё переживал наш триумф с письмом матушке.

– Ваше Высочество, – начал я, не давая ему переключиться на железки. – У нас проблема. Стратегическая.

Он тут же подобрался, сел на табурет.

– Ламздорф? Опять?

– Нет. Хуже. Моё невежество.

Николай удивлённо моргнул. Услышать такое от человека, который учит его баллистике и механике, было для него разрывом шаблона.

– Я не всеведущ, Николай, – пояснил я, прохаживаясь между верстаками. – Я знаю принципы. Я знаю, как должно работать. Но я не знаю, до чего додумались ваши учёные мужи. Чтобы двигаться дальше – с электричеством, с химией, с металлом – мне нужно прочитать всё, что издано в Европе и России за последние двадцать лет. Иначе я рискую выглядеть идиотом, предлагая государю то, что уже описано в каком‑нибудь богом забытом альманахе 1795 года.

Николай задумчиво потёр подбородок, испачканный грифелем.

– Понимаю, – кивнул он. – Нам на физике рассказывают про рычаги Архимеда, а про гальванизм учитель говорит шёпотом, будто это чернокнижие. Журналы приходят, я видел их в кабинете у брата, но они так и остаются лежать у него или сразу оседают в архивах библиотеки.

– Вот именно. Знания гниют в шкафах. Мне нужно туда попасть. В библиотеку Эрмитажа или в личное книгохранилище Александра.

– Тебя не пустят, – сразу отрезал он. – Туда даже флигель‑адъютантов пускают по особому списку. А ты… официально ты числишься «механиком при учебной части». Твой потолок – инструкции к станку.