Я покачал головой, остужая его пыл.

– Не так быстро, Ваше Высочество. Гвоздь – это просто. Замок – сложный механизм. Там допуски в волос толщиной. Их мастера как‑то на глаз делают, что я до сих пор не понимаю как. И если слой меди будет слишком толстым – замок заклинит. Если слишком тонким – он слезет. Нужно подобрать силу тока. Нужно рассчитать время. Раствор капризный, он истощается.

Я показал на глиняный горшок.

– И батарея слабая. Она сдохнет через час работы. Нам нужно больше банок, больше кислоты, больше опыта.

Николай на секунду сник, но тут же расправил плечи. Препятствия его больше не пугали. Они его злили и мотивировали.

– Хорошо, – твердо сказал он. – Мы научимся. Я буду приходить каждый день после службы. Мы подберем этот… ток. Мы сделаем ванну больше. Но мы заставим эту магию работать на нас.

Он спрятал омедненный гвоздь в карман мундира. Бережно, как святыню.

– Я оставлю его себе, – сказал он серьезно, глядя мне в глаза, хлопнув себя по карману.

Он развернулся и вышел из мастерской.

На следующий день, ровно в полдень раздался аккуратный, вежливый, но в тоже время настойчивый стук в дверь

Я отложил медную шину, которую гнул для новой версии батареи, и вытер руки ветошью.

– Открыто!

Дверь отворилась. На пороге стоял человек, которого я здесь совсем не ждал.

Высокий, худощавый, в безупречном камзоле темно‑синего цвета. Никаких мундиров, никаких орденов напоказ. Но то, как он держался, говорило яснее любых эполет: перед тобой фигура, которую нельзя игнорировать.

Лицо у него было запоминающееся. Высокий лоб, зачесанные назад волосы с легкой проседью, и глаза… Цепкие глаза, которые мгновенно обежали всю мастерскую, задержавшись на мне, на верстаке с штуцерами и на булькающей гальванической ванне.

– Герр фон Шталь? – голос у него был мягкий, с легкой хрипотцой, типичной для людей, которые много говорят или много курят.

– Он самый, – я шагнул навстречу, невольно выпрямляя спину.

– Позвольте представиться. Михаил Михайлович Сперанский. Статс‑секретарь Его Императорского Величества.

У меня внутри что‑то екнуло и провалилось в район желудка.

Сперанский. Великий реформатор. Мозг империи. Человек, который написал половину законов этого государства и которого вот‑вот сожрут придворные интриганы, отправив в ссылку. Но сейчас, в 1811 году, он был на пике могущества. Правая рука Александра. Его «внешний жесткий диск» и главный системный архитектор.

Если ко мне пришел Аракчеев – жди беды и муштры. Если пришел Сперанский – жди интеллектуального допроса, на котором тебя разберут на атомы, и ты даже не заметишь, как сдал все пароли и явки.

– Честь имею, ваше превосходительство, – я склонил голову, стараясь выглядеть почтительно, но без лакейства. – Чем обязан визиту столь высокой особы в мою скромную обитель сажи и металла?

Сперанский прошел внутрь, оглядываясь с нескрываемым любопытством. Он снял перчатки и положил их на чистый край стола.

– Государь много рассказывал о вас, Максим, – он перешел на «Максим», опуская титулы, что было одновременно и знаком доверия, и способом сократить дистанцию для удара. – О ваших талантах. О вашем… нестандартном подходе к решению инженерных задач. Мне стало любопытно взглянуть на «класс практической механики», о котором так восторженно отзывается Великий Князь Николай Павлович. Вы не возражаете?

– Мастерская в вашем распоряжении.

Он подошел к стене, где висели чертежи. Это были схемы нарезов ствола, которые я рисовал для Потапа. Сперанский достал из кармана жилета лорнет, поднес к глазам.

– Интересно, – пробормотал он. – Семь. Почему именно семь нарезов, Максим? Почему не пять, как у англичан? Или не восемь, как пробовали делать в Туле при Екатерине?

Вопрос ударил точно в цель. Он не спрашивал «красиво ли это». Он спрашивал про математику.

Я подошел ближе.

– Это вопрос баланса, ваше превосходительство. Пять нарезов дают слишком сильную деформацию пули, она теряет энергию на трение. Девять – слишком мелкие, быстро забиваются нагаром, и пуля срывается с резьбы. Семь – это золотая середина. Эмпирический путь.

– Эмпирический? – он повернулся ко мне, и линзы лорнета блеснули. – То есть вы хотите сказать, что выточили сотню стволов с разным шагом и количеством нарезов, отстреляли их все и вывели эту цифру опытным путем? Здесь, в этом сарае? За месяц?

Ловушка захлопнулась. Конечно, я не мог провести такой объем НИОКР в одиночку за пару недель. Это физически невозможно.

Мозг заработал в аварийном режиме.

– Не я один, Михаил Михайлович. Я опирался на опыт прусских оружейников. В Кёнигсберге мы много экспериментировали. Я лишь применил готовые выводы к русскому калибру. Баланс между трением и гироскопической устойчивостью – это не моя находка, это… наследие школы.

Сперанский чуть улыбнулся. Улыбка вышла тонкой, понимающей, как у кота, который загнал мышь в угол, но пока не хочет ее есть, а хочет поиграть.

– Эйлер бы одобрил такой подход, – заметил он, отходя от чертежа. – Но вот что любопытно. Государь показал мне ваши записи. Те самые, где вы упоминаете некоего мсье Минье. Французского теоретика.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Я навел справки, – продолжил он мягко, беря в руки заготовку пули. – В Академии наук. В переписке с Парижским институтом. Никто не знает теоретика по фамилии Минье. Есть поэт, есть булочник, есть даже один гусар. Но инженера нет. Странно, не находите? Ссылаться на авторитет, которого не существует.

Он смотрел на меня в упор. В его глазах не было угрозы, только чистый, рафинированный интеллект юриста, который поймал свидетеля на несостыковке.

Если я сейчас начну мямлить про ошибку в фамилии, он меня раздавит. Сперанский уважает логику, а не оправдания.

– Мир велик, ваше превосходительство, а академические круги инертны, – сказал я спокойно, глядя ему в глаза. – Мсье Минье – человек… сложной судьбы. Его работы не опубликованы официально. Бонапарт не любит, когда кто‑то умнее его артиллеристов. Я читал его рукопись. Она ходила среди студентов в Пруссии. Знаете, как бывает: гениальная идея, записанная на салфетке, кочует из рук в руки, пока автор гниет в безвестности или в тюрьме.

– Рукопись, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – И где же она сейчас?

– Утеряна. Вместе с моим багажом, когда на нашу карету напали разбойники под Ригой. Осталось только то, что я запомнил.

Легенда трещала по швам, но держалась. Сперанский молчал, вертя свинцовую пулю в длинных пальцах.

– Удобно, – наконец сказал он. – Рукописи горят или теряются, а знания остаются. Что ж, допустим. В конце концов, важен результат, а не авторство призрака.

Он положил пулю на место и прошелся вдоль верстака, где стояла гальваническая ванна и новые, еще сухие элементы будущей батареи.

– А это? – он указал на банку с медным купоросом. – Тоже ваш Минье подсказал?

– Нет. Это уже ближе к итальянцам. Гальвани, Вольта.

– А Земмеринг? – вдруг бросил он, не оборачиваясь.

Я замер.

Самуэль Томас Земмеринг. Немецкий анатом и изобретатель. В 1809 году (то есть полтора года назад!) он представил электрохимический телеграф. Это была новость горячая, с пылу с жару. Если Сперанский об этом знает, значит, он читает европейскую периодику в оригинале и следит за новинками пристальнее, чем вся Академия наук вместе взятая.

Это была проверка. Проверка на глубину. На то, насколько я «в теме» своего времени.

Если я скажу «не знаю», я буду выглядеть профаном.

– Земмеринг… – я сделал вид, что вспоминаю. – Да, слышал. Мюнхенская академия? Он, кажется, предлагал использовать пузырьки газа для передачи сигналов?

Сперанский резко обернулся. В его глазах мелькнуло удивление.

– Верно! Пузырьки водорода в трубках с водой. Каждая трубка соответствует букве. Громоздко, не правда ли? Тридцать пять проводов.