– Теперь испытаем зверя в деле.

Мы взяли замок от штуцера – один из запасных. Обезжирили его в щёлочи до скрипа, и я торжественно опустил деталь в ванну с купоросом.

Процесс шёл медленно. Это тебе не гвоздь покрыть. Чтобы получить плотный и рабочий слой меди, который не слезет от удара курка, нужно растить покрытие не спеша. Час за часом.

Мы дежурили посменно. Я следил за уровнем кислоты, Николай менял цинковые электроды, когда они истончались.

Через двенадцать часов я выключил «рубильник».

Когда мы достали замок, мастерская ахнула. Даже Ефим, который вообще ничего не понимал, открыл рот.

Замок был не стальным. Он был словно отлит из красного золота. Ровный, матовый слой меди укрыл каждую деталь, каждую пружинку и винтик. Ни единого пятнышка стали не осталось на съедение ржавчине.

Николай взял тёплую деталь в руки.

– Это… красиво, – прошептал он. – И практично. Максим, брат должен это увидеть. Мы обязаны включить это в доклад.

– В следующий доклад, Ваше Высочество. Нельзя вываливать все козыри сразу. Но готовить почву надо.

Я сел за стол, освободив место от банок, и начал набрасывать структуру второго «пакета». «О применении гальванического тока для сохранения казённого имущества и продления срока службы стрелкового оружия». Звучало сухо, по‑бюрократически, но я знал, что за этой сухостью Аракчеев разглядит экономию миллионов.

Жизнь входила в колею, но, как известно, стабильность в России – понятие временное.

За две недели до дня рождения Николая в Павловске начался тихий хаос. Сначала забегали лакеи. Потом садовники начали стричь кусты с такой яростью, будто искали в них французских шпионов. А потом Фёдор Карлович сообщил новость, от которой у всего двора подкосились ноги:

– Сам едет! – выпалил он, врываясь к нам. – Император! Лично! Поздравить брата!

Обычно дни рождения Великих Князей отмечались скромно. Поздравительное письмо, подарок с курьером, обед в узком кругу. Визит самого Александра I Павловича – это был знак. Сигнал. Это была демонстрация особой милости… или особая проверка.

– Он едет смотреть на свои инвестиции, – сказал я Николаю, когда мы остались одни. – Штуцеры пошли в серию. Теперь он хочет убедиться, что не ошибся, поставив на вас.

Николай побледнел.

– Ламздорф уже знает. Он ходит сияющий.

Конечно, он знал. Для генерала это был шанс реванша. Если Николай провалится перед Императором, если заикнётся, покажет невежество в науках – Ламздорф тут же развернёт свои знамёна: «Я же говорил! Механика губит ум!».

И он начал атаку.

Уже на следующий день расписание Николая превратилось в ад. Генерал лично составил список вопросов для «парадного смотра знаний». Латынь, французская литература, всеобщая история, география, закон Божий. Никаких поблажек. Николай должен был отвечать как профессор университета.

– Он хочет меня утопить, – зло бросил Николай, швыряя учебник грамматики на верстак. – Тридцать вопросов по истории! За два дня!

– Спокойно, – я поднял книгу. – Паника – плохой союзник. Ламздорф играет на вашем страхе. Мы сыграем на подготовке.

Вечера в мастерской перестали быть временем творчества. Они превратились в филиал университета. Я гонял его по датам и именам. Мы зубрили спряжения глаголов до хрипоты.

– Цезарь перешёл Рубикон… когда?

– 49 год до нашей эры. Жребий брошен.

– Хорошо. Причины пунических войн?

– Экономическое соперничество Карфагена и Рима за контроль над Средиземноморьем. Сицилия как плацдарм.

Я видел, что он устал. Видел круги под глазами. Но я также видел злость. Хорошую, спортивную злость. Он не собирался дарить Ламздорфу удовольствие видеть его поражение.

Но кроме экзамена, был ещё вопрос подарка.

По этикету, именинник получает подарки. Но когда именинник – брат Императора, а гость – сам Император, нужно показать ответный жест. Жест братской почтительности, но в нашем случае – ещё и отчёт о проделанной работе.

– Что мы ему покажем? – спросил Николай. – Штуцер он уже видел.

– Мы покажем ему следующий шаг.

Я достал лист плотной бумаги, самой лучшей, которая у меня была.

– Мы подарим ему будущее.

За три вечера я, отложив все дела, вычертил схему. Это был не просто рисунок. Это была инженерная поэма.

В центре листа – разрез гальванической батареи. Внизу – схема цепи для меднения. А сбоку, в красивом картуше, корявым почерком пояснение: «Схема устройства гальванического, для защиты стали от ржавчины служащего».

К чертежу прилагался тот самый замок. Мы завернули его в синий бархат и уложили в шкатулку из морёного дуба, которую Ефим отполировал до блеска.

– Готово, – сказал я, сдувая пылинку с листа. – Достойно Академии наук.

Николай подошёл, разглядывая чертёж.

– Здесь должно быть два имени, – тихо сказал он.

– О чём вы?

– В углу. «Исполнили: Великий Князь Николай и Максим фон Шталь». Это честно. Ты чертил, ты придумал батарею.

Я покачал головой, беря перо.

– Нет, Ваше Высочество.

– Максим! – он хлопнул ладонью по столу, да так, что чернильница подпрыгнула. – Хватит игры в прятки! Ты не инструмент! Ты учитель, и наставник. А еще ты напарник! Почему я должен присваивать твой труд? Это бесчестно!

Он смотрел на меня с вызовом. В его глазах стояли слёзы обиды – не за себя, а за эту несправедливость.

Я отложил перо и посмотрел на него долго и серьёзно.

– Потому что Император едет к брату, а не к наёмному механику. Потому что ваш успех – это моя защита. Если вы сияете – я в безопасности. Если я вылезу вперёд – меня сметут.

Я пододвинул лист к нему.

– Вы не присваиваете. Вы – заказчик, вдохновитель и руководитель проекта. Я – главный инженер. В истории должны оставаться имена королей, построивших крепости, а не имена каменщиков. Так устроен мир.

Николай молчал, сжимая кулаки. Он боролся с собой. Ему хотелось справедливости, но он понимал логику выживания.

– Когда ты перестанешь быть инструментом? – спросил он глухо.

– Когда вы станете достаточно сильны, чтобы защитить меня открыто. А пока…

Я вложил перо ему в руку.

– Подписывайте. И давайте повторим третье склонение. Ламздорф наверняка спросит исключения.

Он подписал. Размашисто и демонстративно зло, чуть не порвав бумагу пером.

Ночь перед визитом выдалась душной. Спать не мог никто. Николай метался в своих покоях, повторяя даты правления французских королей. А я сидел в мастерской, при свете огарка свечи.

Передо мной лежал чертёж. Я проверял каждую линию, каждую букву. Ошибки быть не могло. Завтра этот лист ляжет на стол перед человеком, который одним росчерком пера может отправить нас на вершину или в небытие.

Второй шанс произвести первое впечатление не представится. Штуцер открыл дверь. Гальваника должна закрепить успех.

Свеча догорала, оплывая воском на стол. За окном начинал сереть рассвет того дня, который, возможно, определит судьбу всей нашей затеи. Я погасил огонёк пальцами, не чувствуя ожога.

Утро двадцать пятого июня выдалось таким, какое обычно рисуют на лубочных картинках для учебников природоведения: лазурь небес, ни единого облачка и легкий южный ветерок, лениво шевелящий листвой павловских лип. Природа, словно получив высочайший циркуляр из канцелярии небесной, решила обеспечить Романовым идеальные декорации.

Двор гудел с самого рассвета. Лакеи в парадных ливреях носились по дорожкам как наскипидаренные, садовники щипчиками удаляли с газонов несуществующие сорняки, а кухонный флигель источал ароматы, способные свести с ума даже сытого монаха.

Около полудня на главной аллее показалась кавалькада.

Я наблюдал за прибытием из своего наблюдательного пункта – чердачного окна мастерской, прикрывшись пыльной занавеской. Знать, кто именно приехал и в каком составе, было очень желательно для корректировки стратегии.