– Максим… – выдавил он наконец. – Брат… Там… Письмо…

Я в два прыжка оказался рядом, схватил его за плечи, чувствуя, как мелко дрожит его тело под сукном мундира.

– Дыши, – скомандовал я жестко. – Медленно. Вдох, выдох. Что случилось? Кто там?

– Александр… – Николай судорожно глотнул воздух и сунул руку за пазуху. – Штуцеры… Ответ…

Он вытащил смятый, влажный от пота лист плотной бумаги с золотым обрезом. Его руки тряслись так, что бумага шуршала, как сухой лист на ветру.

Я взял письмо. Пальцы сами собой сжались на бумаге. Это была личная записка. Почерк Александра I я узнал бы из тысячи – летящий, с характерными завитками, почерк человека, привыкшего, что его мысли становятся законом, едва коснувшись бумаги.

«Любезному брату моему Николаю…»

Я читал, и буквы прыгали перед глазами. Николай заглядывал мне через плечо, жадно впиваясь взглядом в строки, которые он, видимо, уже выучил наизусть, пока бежал через весь парк.

«…По рассмотрении представленных нам чертежей и записок, а равно и по результатам испытаний, проведенных Артиллерийским департаментом под надзором графа Аракчеева, находим мы систему сию весьма полезной и своевременной…»

Я пропустил обороты вежливости. Глаза искали суть. Резолюцию.

«…Повелеваем начать производство опытной партии нарезных штуцеров новой системы на Тульском Императорском оружейном заводе в количестве пяти сотен единиц для оснащения опытного батальона егерей. Срок исполнения положить до весны будущего года».

И ниже, приписка, от которой у меня перехватило дыхание:

«Твое инженерное дарование, брат мой, и усердие в науках, кои вылились в столь достойный плод, делают честь имени Романовых. Горжусь твоим успехом».

Я опустил лист. В ушах звенела оглушительная тишина, перекрывающая даже гудение мух.

Пятьсот стволов. Опытная партия.

Это был прорыв плотины. Мы сломали стену скепсиса, пробили броню бюрократии и заставили неповоротливую машину империи крутануть шестеренки в нашу сторону.

Я медленно повернулся к Николаю.

Он стоял, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В них плескалась такая смесь восторга, облегчения и неверия, что мне стало не по себе. Губы его дрожали. Он закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать подступающие слезы, ведь Романовы не плачут, особенно перед слугами, но четырнадцатилетнему мальчишке, который последнее время жил под прессом ожидания, было плевать на этикет.

– Максим… – прошептал он, и голос его сорвался на фальцет. – У нас получилось… Они будут делать… Наши штуцеры…

Он шмыгнул носом, махнул рукой на все приличия и вдруг шагнул ко мне, уткнувшись лбом мне в плечо. Его плечи сотрясались. Он не плакал в голос, но я чувствовал, как напряжение, державшее его месяцами, выходило из него вместе с этой дрожью.

Потап интеллигентно отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает очень интересную березу. Кузьма таращился в пол, теребя край фартука. Великий Князь обнимал «немца» посреди мастерской, перепачкавшись о мой рабочий фартук, и это было настолько вопиющим нарушением протокола, что даже воздух, казалось, замер от неловкости.

А я стоял, чувствуя, как у меня самого в горле встал ком. Царапающий ком. Я, циничный попаданец, человек из будущего, который смотрел на всё это как на квест по выживанию, вдруг ощутил нечто странное. Гордость. Не за себя. За него. За этого пацана, который не сломался.

Я осторожно, по‑братски, приобнял его.

– Получилось, Ваше Высочество, – сказал я хрипло, стараясь вернуть голос в норму. – Получилось. Это первый выпуск. Самый важный.

Он отстранился, быстро вытирая глаза рукавом. Улыбнулся – криво, но счастливо.

– Первый выпуск?

– Так точно. Теперь главное – не расслабляться. Впереди еще много ошибок и бессонных ночей. Производство – это вам не один ствол вылизать. Там другие драконы живут.

Дворцовые сплетни в Павловске работали быстрее любого телеграфа. Новость о том, что Великий Князь «изобрел ружье» и получил похвалу от Государя, облетела резиденцию со скоростью лесного пожара.

Уже через час к нам ввалился Фёдор Карлович. В руках он сжимал запыленную бутылку рейнского, которую, по его словам, он «берег для коронации или конца света, смотря что наступит раньше».

– Майн либер! – вопил он с порога, сияя лысиной как начищенным тазом. – Я знал! Я всегда говорил! Гений! Чистый гений!

На его лице читалось такое облегчение, что мне даже стало его жаль. Старый лис поставил на нас свою карьеру, рискуя попасть под каток гнева Ламздорфа, и его ставка сыграла с коэффициентом сто к одному.

– Наливайте, Фёдор Карлович, – усмехнулся я, вытирая руки. – Сегодня можно. Только стаканы у нас не хрустальные, уж простите.

Изменился даже воздух вокруг нас. Лакеи, которые раньше смотрели на меня сквозь пальцы, теперь кланялись так низко, что рисковали разбить лбы о паркет. Конюхи расступались. Повар за ужином прислал мне лично тарелку с пирожками, накрытую салфеткой – знак высочайшего, кухонного расположения.

Я больше не был загадочным проходимцем. Я стал «человеком, который делает вещи». А в России таких людей уважают, даже если не понимают.

На следующий день состоялся акт высокой дипломатии. Ламздорф вызвал Николая.

Я не присутствовал, но Николай пересказал мне всё в лицах.

– Он стоял у окна, как памятник самому себе, – рассказывал Николай, с хрустом надкусывая зеленое яблоко. – Повернулся и говорит таким голосом, будто уксуса выпил: «Поздравляю вас, Николай Павлович. Его Величество, видимо, в хорошем расположении духа, раз оценил ваши… слесарные увлечения столь высоко».

– А вы?

– А я поклонился и ответил: «Благодарю вас, генерал. Ваша строгость и требовательность научили меня упорству, без которого этот успех был бы невозможен. Считаю это и вашей заслугой».

Я поперхнулся чаем.

– Вы так и сказали? «Вашей заслугой»?

– Слово в слово. Ты бы видел его лицо, Макс! Он позеленел. Он ждал, что я буду злорадствовать, а я его поблагодарил. Он теперь не знает, что делать – то ли ругать меня, то ли орден требовать за педагогический талант.

– Браво, – я поднял кружку. – Вы убиваете его вежливостью. Это самое жестокое оружие.

Но главным документом был не рескрипт Александра, а маленькая записка, которую мне передал фельдъегерь тем же вечером. Без печати, сложенная треугольником.

Я развернул её. Почерк был немного угловатый, с сильным нажимом.

«Его Величество доволен. Продолжайте работу. Средства и материалы будут. А.»

Аракчеев.

Две строчки. Но эти две строчки весили больше, чем все поздравления двора. Это был карт‑бланш. Всесильный временщик, человек‑машина признал нас полезными. Это означало, что теперь любой интендант, который посмеет зажать для нас пуд угля или фунт свинца, рискует отправиться в Сибирь пешком.

Я сжег записку на свече, глядя, как чернеет бумага.

– Потап, – позвал я мастера.

– Ась?

– Собирай вещи. Поедешь в Тулу.

Потап замер, выронив ветошь.

– В Тулу? Зачем, батюшка? Прогоняете?

– Наоборот. Повысили. Пятьсот стволов сами себя не сделают. Ты поедешь туда как представитель заказчика. Будешь моим и Княжеским глазом. Смотреть, чтобы металл брали лучший, чтобы сверловка была точная, и чтобы твой дружок Архипка не вздумал похмеляться на рабочем месте.

Лицо Потапа начало медленно расплываться в улыбке. Он расправил плечи и погладил бороду.

– Эвона как… – протянул он басом. – Это я, значит, Архипке теперь указ? Скажу: от самого Государя с надзором прибыл?

– Именно так и скажешь. И спуску не давай. Если хоть один ствол будет кривой – я с тебя спрошу, а не с заводских.

– Не извольте беспокоиться, герр Максим! – гаркнул он. – Я из них душу вытрясу, а штуцеры будут как игрушечки! Комар носа не подточит!

Следующие два дня мы провели в бумажной работе.

Я писал техническое задание. Подробное и нудное, со всеми допусками и посадками. Толщина стенки ствола, шаг нареза, глубина, чистота обработки. Я рисовал калибры‑пробки проходные и непроходные, объясняя Потапу, как ими пользоваться.