– Артиллерия – это вообще скучная наука. Угол возвышения, вес заряда и влажность пороха… Сплошные цифры. Но именно эта скука выигрывает сражения, пока кавалерия красиво скачет под пули. Пишите.

К чести Николая, бунтовал он недолго и больше для виду. Через пару недель я заметил, что его записи стали меняться. Вместо коротких отписок «Смешали и булькало – получилось» появились настоящие отчеты: «Ток был слаб, покрытие пористое. Вывод: увеличить площадь анода или подогреть раствор».

Мальчик взрослел. И взрослел он не только как технарь.

Придворная жизнь, которую он раньше воспринимал как пытку, превратилась для него в полигон особого назначения. Следуя моему совету, он начал «очаровывать».

Мне доносили (спасибо вездесущей Аграфене Петровне), что на вечерах у Императрицы Николай больше не отсиживается в углу. Он подходил к старым генералам, расспрашивал их о турецких походах, слушал их бесконечные байки с вежливым вниманием. Он делал комплименты дамам, причем делал это с той же серьезностью, с какой прицеливался из штуцера.

Ламздорф бесился. Его легенда о «диком волчонке» рассыпалась в прах. Двор видел перед собой галантного, хоть и немного серьезного юношу, который умеет держать вилку и поддержать беседу.

Однако в этой бочке меда была и ложка дегтя, которую я заметил случайно.

Это случилось в мастерской. Николай возился с тисками и один из лакеев, приставленный к нам «подай‑принеси», замешкался с передачей нужного резца.

– Ты что, оглох⁈ – рявкнул Николай, резко оборачиваясь. – Я сказал – широкий! Живее, болван!

В его голосе прозвенели такие нотки, что у меня мороз по коже прошел. Это был не голос Николая. Это был голос Ламздорфа. Та же интонация, то же презрительное растягивание гласных, та же готовность ударить словом, как хлыстом.

Лакей съежился, побледнел и уронил инструмент.

Николай набрал воздуха для нового окрика.

– Ваше Высочество.

Я сказал это тихо, но тон был таким, что Николай осекся, не договорив.

Я подошел к нему, взял резец с пола. Кивнул лакею, чтобы тот вышел. Мы остались одни.

Николай стоял, тяжело дыша, все еще в плену чужой злости.

– Хороший командир не кричит на рядового, – сказал я спокойно, глядя на него. – Крик – это признак слабости. Это значит, что вы потеряли контроль над собой.

– Он тупой! – вспыхнул Николай. – Я три раза сказал!

– Если солдат не понимает приказа, виноват командир. Значит, плохо объяснил. Или не научил. Ламздорф орет, потому что боится, что его не послушают. Вы тоже боитесь?

Удар достиг цели. Николай дернулся, краска стыда залила шею. Сравнение с Ламздорфом было для него хуже пощечины.

– Я не боюсь, – буркнул он, опуская глаза.

– Тогда не копируйте его. Никогда. Унизить человека легко. Заставить его уважать вас, а не ваши погоны – трудно. Будьте выше этого.

Он промолчал, но я видел, что урок усвоен. В следующий раз, когда лакей ошибся, Николай лишь сжал зубы и процедил ледяным тоном: «Будьте любезны, внимательнее». Это было холодно, но это было достойно.

Дни летели, похожие один на другой, но над всем этим идиллическим пейзажем Павловска нависала одна огромная, грозовая туча.

Молчание Императора.

С момента, как я вышел из каземата, и «номер один» уехал в карете Александра, прошло три месяца. Девяносто дней тишины.

Ни одной депеши. Ни одного вопроса.

Штуцер и простреленная доска словно канули в Лету. Николай пытался наводить справки через Аракчеева, но тот лишь сухо подтвердил: «Предметы находятся в распоряжении Государя». И всё.

Я начал плохо спать. Интуиция айтишника, привыкшего чуять дедлайн и откат релиза, вопила, что что‑то идет не так. Молчание Александра могло означать что угодно. Может, он ждет подходящего момента. А может, проект тихо похоронили под сукном, решив, что одна винтовка – это забавно, но перевооружать армию – накладно.

Фёдор Карлович, управляющий, принес слухи из канцелярии.

– Сказывают, герр Максим, что ваш «подарок» передавали на экспертизу, – шепнул он, наливая мне чаю. – В Артиллерийский департамент. К самому Аракчееву и его спецам.

– И что?

– Тишина. Секретно. Даже писари не знают, что там в заключении. Но если бы забраковали – уже бы вернули со скандалом. А раз молчат… значит, думают.

Николай нервничал сильнее меня. Он не привык к этим византийским играм, где решение может вызревать годами.

– Я напишу ему, – заявил он однажды, метаясь по мастерской. – Спрошу прямо! Это же мой брат!

– Стоять, – осадил я его. – Не дергайте тигра за усы. Император думает масштабами империи, а мы лезем к нему со своим сараем. Если начнете давить – покажетесь назойливым просителем. Ждем.

Но ждать, сложа руки, было смертельно опасно.

Я сидел вечером у открытого окна, слушая соловьев, и раскладывал пасьянс из мыслей.

Предположим, штуцер им понравился. Но что они видят? Дорогую игрушку. Ручная работа и подгонка. Сделать одну – можно. Сделать десять – долго, но тоже можно. Сделать сто тысяч для армии – невозможно.

Любой генерал скажет: «Красиво, но где мы возьмем столько мастеров?» И проект зарубят. Не из‑за баллистики, а из‑за экономики.

Я вспомнил свою формулу выживания: стать незаменимым. Один штуцер не делает меня незаменимым. Я для них – талантливый кустарь.

Мне нужен «второй пакет». Что‑то, что ответит на вопрос «как это сделать много и дешево», еще до того, как они этот вопрос зададут.

Мой взгляд упал на стол, где лежала наша идеальная свинцовая пуля. Та самая, отлитая в гальванической матрице.

Конвейер. Стандартизация.

Вот он, мой ответ.

– Потап! – крикнул я, хотя было уже за полночь. – Раздувай горн. Завтра начинаем большую плавку.

Мы должны сделать не одну матрицу. Мы должны сделать батарею матриц. Десяток. И отлить сотню пуль. Идеальных, абсолютно одинаковых близнецов.

Я напишу Александру. Но не письмо с вопросом «ну как там?». Я пришлю ему готовое решение промышленной проблемы.

«Ваше Величество, – мысленно формулировал я строки. – Новый штуцер требует новой пули. Точной. И я знаю, как дать вам миллион таких пуль, не нанимая миллион мастеров».

Это будет прямой заход. Без посредничества Николая. Рискованно? Да. Но в этой партии нужно повышать ставки, иначе нас просто смахнут с доски как пыль.

Я достал чистый лист бумаги. Свеча моргнула, отбрасывая длинную тень от моей руки.

Игра продолжается.

Я возился в мастерской с новой партией гальванических элементов. Дело шло туго. Раствор медного купороса в жару вёл себя непредсказуемо, испаряясь быстрее, чем я успевал доливать воду, а сила тока скакала, как пульс у чахоточного. Я менял цинковые пластины, чертыхался сквозь зубы и вытирал пот, который заливал глаза, делая чертежи расплывчатыми пятнами.

– Кузьма, дай ветошь, – буркнул я, не оборачиваясь. – И воды плесни на голову, иначе закиплю раньше электролита.

Кузьма загремел ведром, но выполнить просьбу не успел.

Грохот удара ногой по двери заставил нас всех подпрыгнуть. Створка с жалобным скрипом врезалась в стену, подняв облако пыли.

На пороге стоял Николай.

Вид у Великого Князя был такой, словно он только что сбежал с поля Ватерлоо, причём бежал пешком и в гору. Мундир расстегнут до середины груди, шейный платок сбился набок, лицо пунцовое, мокрые волосы прилипли ко лбу. Он хватал воздух ртом, согнувшись пополам и уперев руки в колени.

Кузьма выронил ведро. Оно с глухим стуком упала на пол, разлив воду по полу, но мастер даже не ойкнул. Потап вздрогнул и уронил ветошь в бак с водой. Первая мысль у всех была одна и та же: война. Или пожар. Или Император умер.

– Ваше… Высочество… – просипел Потап.

Николай выпрямился, пытаясь что‑то сказать, но из горла вылетал только свистящий хрип. Он махнул рукой, тыча пальцем куда‑то в сторону дворца, и сделал шаг вперёд, шатаясь.