– Дьявольщина, – пророкотал он. – Какая вещь! Легкая, в плечо почти не бьет, а точность…

Он повернулся к Николаю.

– Ваше Высочество, это не баловство. Это… весьма полезное упражнение.

– А генерал Ламздорф считает, что мы нарушаем покой и безопасность, – осторожно заметил Николай.

Комендант фыркнул, махнув рукой.

– Матвей Иванович известен своей… чрезмерной бдительностью. Я напишу ему. Полигон оборудован по всем правилам фортификационной науки. Овраг глубок, пули уходят в землю. Угрозы никакой. А то, что Великие Князья упражняются в стрельбе – так это, помилуйте, их прямая обязанность как будущих командиров.

Он аккуратно положил штуцер на стол, любовно погладив приклад.

– Разрешите присылать к вам иногда моих офицеров? Пусть посмотрят, как надо позиции оборудовать. А то они у меня только карты в штабе чертить горазды, а лопату в руках держать разучились.

– Почтем за честь, – сияя, ответил Николай.

Когда генерал кряхтя, выбрался из оврага и скрылся за деревьями, мы переглянулись.

Николай вдруг громко рассмеялся, запрокинув голову к летнему небу.

– Ты видел? Видел его лицо? «Дьявольщина»!

Он хлопнул меня по плечу.

– Ламздорф снова в пролете, Макс. Он думал натравить на нас устав, а устав оказался на нашей стороне.

Я улыбнулся, вытирая ветошью штуцер, из которого стрелял комендант.

– Устав – это инструмент, Ваше Высочество. Как молоток. Им можно пальцы отбить, а можно гвоздь забить. Главное – знать, за какой конец держать.

В тот вечер в Павловске было тихо. Только где‑то в овраге за английским садом еще долго слышалось эхо выстрелов – мы решили отпраздновать победу салютом по деревянным французам.

К середине лета до генерала Ламздорфа наконец дошло: лобовая атака на наш маленький инженерный бастион захлебнулась. Его рапорты тонули в болоте бюрократии, натыкаясь либо на равнодушие коменданта, либо на молчаливое покровительство Марии Фёдоровны. Мы отбили штурм полигона, отбили атаку на расписание. Казалось бы, живи и радуйся, сверли дырки в железе.

Но Матвей Иванович был старым царедворцем. Поняв, что не может взять крепость штурмом, он решил отравить колодцы.

Сначала это было похоже на комариный писк – мелкие, едва заметные уколы. Но комаров становилось всё больше.

– Опять вы, Ваше Высочество, сажей пахнете, – морщила нос статс‑дама на прогулке. – Фи, моветон.

– Неужели наследнику престола пристало иметь руки, как у кузнеца? – шептались за веерами фрейлины.

Информацию мне принесла Агрофена Петровна. Наша «начальник разведки» в чепце перехватила меня у прачечной, где я пытался выбить лишнюю порцию мыла для отмывки рук после угольной пыли.

– Беда, Максимка, – зашептала она, оглядываясь по сторонам так, словно мы толкали фальшивые ассигнации. – Генерал‑то наш, языком мелет, что помелом машет. На каждом углу трезвонит. Мол, одичал Князенька. Совсем от рук отбился, этикет забыл, скоро, глядишь, сморкаться в скатерть начнет да матом гнуть, как извозчик.

Я прищурился.

– И что говорят?

– Да что говорят… Бабы дуры, им лишь бы языками чесать. «Дикарь», говорят. «Механический медведь». Вдовствующая Императрица пока молчит, но брови хмурит. Ей доносят, что Николай «теряет лоск».

Я поблагодарил старушку пятаком и пошел в мастерскую, чувствуя, как внутри закипает злость. Это было умно. И подло. Ламздорф бил не по мне, не по чертежам. Он бил по будущему Николая. Социальный капитал при дворе – валюта тверже золота. Если двор решит, что Николай – чудаковатый маргинал, пахнущий серой, его политический вес рухнет. С ним перестанут считаться. Его сделают изгоем в собственной семье.

Николай сидел за верстаком, полируя ветошью приклад. Вид у него был угрюмый. Видимо, какая‑то шпилька уже долетела и до него.

– Бросьте тряпку, Ваше Высочество, – сказал я с порога. – У нас новый вводный курс.

Он поднял голову.

– Опять химия?

– Нет. Социальная инженерия. Или, если хотите, баллистика светской беседы.

Я пересказал ему новости от Агрофены. Николай вспыхнул, швырнул ветошь на стол.

– Пусть болтают! Мне плевать на этих расфуфыренных куриц! Они не знают, с какой стороны за ружье браться, а смеют судить…

– Им и не нужно знать про ружье, – перебил я жестко. – Им нужно видеть Принца. А видят они… – я демонстративно оглядел его перепачканный мундир. – Видят они подмастерье. Ламздорф хочет изолировать вас. Сделать посмешищем. Вы хотите дать ему победу?

Николай сжал кулаки. Победу Ламздорфу он давать не хотел ни при каких условиях.

– Что мне делать? Танцевать менуэт и болтать о погоде? Я ненавижу это притворство.

– Это не притворство. Это маскировка. Считайте, что вы разведчик в тылу врага. Ваш мундир должен быть безупречен. Ваш французский – как музыка. Ваши манеры – как отточенная сталь. Вы должны прийти на ближайший воскресный обед и очаровать их всех. Так, чтобы у Ламздорфа челюсть свело.

Николай скривился, как от зубной боли.

– Играть в куколки…

– Это такой же инструмент, как штуцер, Николай. Только здесь вы целитесь не в деревянную мишень, а в общественное мнение. И промахнуться нельзя. Если вы покажете им, что инженер может быть галантным кавалером, вы выбьете у генерала почву из‑под ног. Разрушьте его легенду о «дикаре».

В воскресенье я лично проверял его перед выходом. Никакой сажи под ногтями. Запах – только лаванда и дорогой одеколон. Мундир сидел как влитой, ни единой складки.

– В бой, – напутствовал я его у дверей флигеля. – Пленных не брать. Очаровывать насмерть.

О том, как прошел обед, я узнал вечером от Фёдора Карловича. Управляющий, заглянувший ко мне «на огонек» (и на рюмку припрятанной настойки), сиял как начищенный самовар.

– О, майн либер! – всплеснул он руками. – Это было зер гут! Просто великолепно!

– Рассказывайте, – я пододвинул ему соленый огурец.

– Наш юный Князь вошел, как юный Бог войны, только в шелках. Сел, салфетку развернул – изящно! А потом заговорил с княгиней Голицыной о поэзии. Цитировал Державина! «Гром победы, раздавайся…» Да так горячо, с таким чувством! Потом перешел на французский, обсудил последнюю постановку в Париже. Ни слова о пушках! Ни слова о полигоне!

Фёдор Карлович хихикнул в кулак.

– А видели бы вы лицо генерала! Он сидел напротив, весь багровый, вилку в руке сжимал так, что я боялся – погнет казенное серебро. Он‑то ждал, что Николай Павлович сейчас ляпнет что‑то грубое или пятно посадит. А Николай Павлович сияет, дамы млеют, Мария Федоровна улыбается и гладит его по руке: «Николя, какие прекрасные манеры, какая ученость!».

– Шах и мат, – усмехнулся я. – Многовекторная дипломатия для четырнадцатилетнего – неплохой результат.

Однако Ламздорф был упрям, как старый мул. Поняв, что и светская атака провалилась, он зашел с другого фланга. С самого опасного. С духовного.

Отец Серафим, законоучитель, был человеком добрым, но до крайности внушаемым. И Ламздорф начал капать ему на мозги ядом сомнения. Мол, не от лукавого ли эти машины? Не слишком ли Великий Князь увлекается материей в ущерб духу?

Я понял это, когда увидел, как священник косится на Николая после утренней молитвы. Взгляд у него был встревоженный, с поджатыми губами.

– Упреждение, – сказал я Николаю, когда мы обсудили новую угрозу. – Не ждите, пока он начнет вас песочить. Идите к нему сами. Сегодня же.

– И что сказать? Каяться?

– Нет. Спросить совета. Задайте ему вопрос о Ломоносове. О его теории «Двух книг». Мы же проходили это, Николай. Что Бог дал нам две книги: Священное Писание и Природу. И изучать Природу – значит читать замысел Творца. Спросите его мнение. Сделайте его своим союзником, пока Ламздорф не сделал его своим орудием.

Николай сработал чисто. Вечером он вернулся просветленный. Отец Серафим прослезился от «глубины духовного поиска» отрока и благословил его на постижение «Божьего мира через механику». Ламздорф остался с носом и на этом фронте.