Новосильцев расплылся в довольной улыбке.

Он хлопнул себя по колену.

– Браво! Вот это я и хотел услышать. Трезвость. Инженерная трезвость. А то, знаете ли, развелось прожектеров… Рисуют фантазии, требуют миллионы, а о чугуне и грязи не думают.

Он поднялся, натягивая перчатки.

– Вы меня успокоили, Максим. Я боялся, что вы очередной мечтатель‑алхимик, коих много крутится у трона. Но вижу – вы практик. Знаете цену металлу и не витаете в облаках.

Он подошел к двери, но задержался на пороге.

– Работайте. Про мост между наукой и кузницей… я запомнил. Возможно, мы еще вернемся к этому разговору. Империи нужны переводчики.

Дверь за ним закрылась.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как рубаха прилипла к спине. Пронесло. Я сдал экзамен на «нормальность». Для них я теперь просто толковый мужик, звезд с неба не хватающий, но дело знающий. И это была лучшая маскировка.

Тяжелая дубовая дверь щелкнула замком, отсекая сквозняк и тонкий аромат дорогого английского табака, оставшийся после визита Новосильцева. Я привалился спиной к доскам и сполз вниз, пока не уперся задницей в холодный пол.

Тишина. Только гудение в ушах и треск остывающей печи.

Два недели. Две ключевые фигуры империи. Сперанский и Новосильцев.

Это не совпадение. В такие случайности я перестал верить еще в прошлой жизни. В Зимнем дворце визиты людей такого калибра к безродному механику не происходят просто потому, что им захотелось чаю с дымком.

Это был системный аудит. Санкционированная проверка качества.

Александр не просто терпел мое присутствие ради забав брата. Он присматривался. Он взвешивал меня на весах государственной пользы, как золотой песок. Сперанский прощупывал технический потолок: не шарлатан ли я, обещающий философский камень? Новосильцев копал глубже – проверял ширину горизонта, способность мыслить масштабно, а не категориями одной шестеренки.

Я закрыл глаза, прокручивая диалог. Вопрос про паровоз Тревитика был хождением по лезвию бритвы. Ответь я слишком восторженно – сочли бы фантазером. Ответь я с незнанием дела – сочли бы невеждой. Я прошел по грани, сыграв на их страхе перед дороговизной чугуна.

Но если они дадут добро…

Ставки мгновенно взлетели до небес. Из категории «подозрительный немец при мальчишке» я мог перейти в лигу «консультант по особым вопросам». Это давало такую броню, о которую Ламздорф мог сломать все свои зубы. Но это же выводило меня под свет софитов. А на свету, как известно, видны все пятна. Каждая моя ошибка теперь будет рассматриваться под микроскопом.

Я поднялся, отряхнул штаны и подошел к столу. Достал «черную тетрадь». Страницы зашуршали под пальцами.

Надо было страховаться. Моя легенда о «прусском опыте» трещала по швам. Нельзя вечно выезжать на общих фразах про разговоры в кёнигсбергских пивных. Мне нужна была фактура. Железобетонная база.

Я задумался, делая для себя некие правила, свод.

Никогда не знать больше, чем уже опубликовано в открытых источниках Европы.

Если я знаю про электролиз – я должен мочь тыкнуть пальцем в книгу Петрова или Дэви. Если я говорю про тактику – я должен ссылаться на мемуары какого‑нибудь австрийского генерала.

Если знание выходит за рамки опубликованного, ссылаться на «частную переписку» и «устные предания».

Я начал формировать библиографию моей легенды. Книги, которые мне срочно нужно было получить. Не для того, чтобы узнать что‑то новое, а чтобы «легализовать» то, что я уже знал.

Трактаты Вобана по фортификации (чтобы оправдать мои идеи по земляным валам). Отчеты английского Адмиралтейства (чтобы прикрыть знания о флоте). Работы Бертолле.

– Николай поможет, – пробормотал я. – Он вытащит эти книги из библиотеки. Мы сделаем вид, что читаем их вместе. Задним числом.

Но одной теории мало. Если Сперанский или, не дай бог, сам Александр решит копнуть глубже, мне нужен будет второй козырь. Штуцер – это хорошо, но эффект новизны спадает. Нужно что‑то еще. Что‑то, что можно положить на стол и сказать: «Смотрите, это меняет правила игры».

Я посмотрел на гальваническую ванну, где в синем растворе медленно росла медная корка на очередной пружине.

Гальваника. Это мой второй туз. Но пока он сырой. Нужно довести технологию до блеска. До того уровня, когда я смогу взять любую ржавую железку и превратить ее в сияющий артефакт за полчаса.

Вечером дверь скрипнула жалобно, словно предупреждая о состоянии входящего.

Николай снова выглядел так, будто его пропустили через жернова. Мундир в мелу, волосы мокрые от пота, руки висят плетьми. Лейб‑гвардейские учения – не сахар, особенно когда твой ротный командир получил негласный приказ от Ламздорфа «не давать спуску». А после плаца – два часа зубрежки латинских глаголов.

Он молча прошел к верстаку, рухнул на табурет и положил голову на скрещенные руки.

– Живы, Ваше Высочество? – спросил я, не оборачиваясь от тигля.

– Condition sine qua non, – пробурчал он в рукав. – Необходимое условие… Ненавижу латынь. Зачем мне знать, как галлы строили мосты, если я не буду их строить из дерева?

Он поднял голову. В глазах, несмотря на усталость, тлел уголек упрямства.

– У меня вопрос. От майора Труссона по фортификации.

Николай порылся в кармане и вытащил смятый листок с начерченной от руки схемой.

– Профиль контрэскарпа. Он спросил: «Каков должен быть угол каменной кладки внешней стены рва, чтобы выдержать прямое попадание двенадцатифунтового ядра с дистанции в триста саженей?»

Я взглянул на схему. Классическая ловушка для кадетов.

– И что вы ответили?

– Я сказал – семьдесят градусов.

– И получили двойку? – усмехнулся я.

Николай обиженно фыркнул.

– Он сказал «неверно». Сказал, что стена должна быть вертикальной, чтобы затруднить штурм пехоте. А если ядро попадет – ну, значит, судьба такая.

Я взял уголек и подошел к доске, на которой мы обычно расписывали задачи.

– Ваш майор Труссон – динозавр, Ваше Высочество. Он мыслит категориями Средневековья, когда стены штурмовали лестницами. Вертикальная стена для современного ядра – это подарок.

Я нарисовал вертикальную стену и летящий в нее круглый снаряд.

– Удар под прямым углом. Вся энергия ядра уходит в разрушение камня. Стена осыпается, образуя удобную насыпь, по которой штурмующие взбегут наверх, как по пандусу.

Рядом я начертил наклонную стену.

– А теперь наклон. Угол встречи острый. Ядро ударяет, скользит и уходит в рикошет. В небо. Энергия гасится впустую. Камень крошится, но стена стоит. Запомните: в современной войне геометрия важнее толщины. Нет ничего прочнее воздуха и правильно выбранного угла.

Николай смотрел на чертеж, и усталость медленно сползала с его лица, уступая место азарту.

– Рикошет… – прошептал он. – Как камушек по воде. Значит, крепость должна быть не высокой башней, а… черепахой? Приплюснутой и наклонной?

– Да, как‑то так. Земля держит удар лучше гранита. Валы, гласисы… Чем ниже вы зароете пушки в землю, тем труднее их подавить.

Он кивнул, быстро зарисовывая схему себе.

– А если не ров? – вдруг спросил он, глядя куда‑то сквозь стену. – Если море? Вчера брат говорил про Кронштадт. Что англичане могут подойти флотом. Как их остановить? У них пушки бьют дальше, кораблей больше. Стены фортов они разобьют за час.

Я замер. Оборона Петербурга с моря. Тема, которая станет больной мозолью через сорок лет, когда британская эскадра адмирала Нейпира придет в Финский залив.

Я стер уголь с доски и быстро, размашистыми штрихами набросал контуры Невской губы.

– Флоту не нужны стены, Николай. Флоту нужен маневр. Если мы лишим их маневра, они станут мишенями.

Я поставил крестики в узких местах фарватеров.

– Перекрестный огонь. Мы не ставим батареи фронтом. Мы прячем их на флангах. За мысами, на искусственных островах. Так, чтобы корабль, идущий к городу, всегда подставлял борт под продольный залп.