Серную кислоту – «купоросное масло» – я разводил сам, дрожащими руками, на заднем дворе, подальше от любопытных глаз. Одно неверное движение, одна лишняя капля воды в концентрат вместо наоборот – и я бы остался без глаз или без кожи. Но инженерная техника безопасности, вбитая в подкорку в двадцать первом веке, сработала.

Теперь все было готово.

На моем верстаке стояло неказистое сооружение, достойное музея примитивного искусства. Глиняный горшок из‑под сметаны, залитый мутным раствором кислоты. В него были погружены две пластины – медная и цинковая, разделенные деревянной щепкой, чтобы не замкнуло. От пластин тянулись медные проволоки, замотанные промасленной ветошью вместо изоленты.

Выглядело это убого. Пахло кисловато и резко. Но когда я замкнул провода на язык – совсем чуть‑чуть, самым кончиком, – меня ощутимо дернуло кислым металлическим вкусом.

Работает. Моя карманная электростанция, мой личный Зевс в горшке.

Дверь скрипнула после обеда.

Николай вошел тяжело, шаркающей походкой, совсем не похожей на его обычный стремительный шаг. Он плюхнулся на табурет и стянул кивер, бросив его на стол. Вид у Великого Князя был измученный. Мундир пропылился, на лбу блестела испарина, а в глазах читалась вселенская тоска человека, которого четыре часа гоняли строевым шагом по плацу.

– Левой, правой, держи ранжир, тяни носок… – пробормотал он, массируя виски. – Иногда мне кажется, что Ламздорф хочет сделать из меня не командира, а механическую куклу для парадов. Чтобы я мог маршировать даже во сне.

Я усмехнулся, не отрываясь от проводов.

– Муштра полезна для дисциплины, но вредна для воображения. А нам сейчас понадобится именно оно.

Николай поднял на меня мутный взгляд, но тут же зацепился глазами за странную конструкцию на столе.

– Что это? – спросил он без особого интереса. – Очередной твой суп варится? Пахнет так, будто кто‑то умер.

– Это не суп, Ваше Высочество. Это сердце будущего.

Я взял стеклянную банку с обычной водой, капнул туда немного кислоты для проводимости и опустил в нее два оголенных конца проводов, идущих от глиняного горшка. Подвинул банку поближе к Николаю.

– Смотрите.

Он лениво наклонился, опершись локтями о столешницу. Секунда, другая. Ничего не происходило. Он уже открыл рот, чтобы отпустить едкую шутку, как вдруг его глаза расширились.

В воде, вокруг медных усиков, начали собираться крошечные, серебристые пузырьки. Они росли, отрывались и цепочками устремлялись вверх, к поверхности.

– Кипит? – спросил Николай, недоверчиво протягивая руку к стеклу. – Но ведь огня нет. Банка холодная?

Он коснулся стекла и отдернул палец, словно ожидая ожога.

– Холодная.

– Это не кипение, – пояснил я, наслаждаясь моментом. – Это разложение.

– Чего?

– Воды.

Николай посмотрел на меня как на сумасшедшего. В его мире вода была стихией, первоосновой, чем‑то неделимым.

– Ты хочешь сказать, что из воды выходит воздух? – спросил он, наблюдая за танцем пузырьков. – Так вот чем рыбы дышат…

– Не воздух. Вода – это не простой элемент. Это тюрьма для двух газов. И сила, которая живет в этом глиняном горшке, сейчас ломает решетки этой тюрьмы.

Я достал заранее подготовленную узкую пробирку. Аккуратно, зажав пальцем горлышко, опустил ее в воду и накрыл ею тот провод, где пузырьков было больше. Газ начал вытеснять воду, скапливаясь в верхней части пробирки.

Николай перестал моргать. Усталость слетела с него, как шелуха. Он подался вперед, почти касаясь носом стекла. Любопытство хищника, почуявшего добычу.

– И что это за газы? – шепотом спросил он.

– Один из них помогает огню гореть яростнее. А второй… второй сам по себе – огонь.

Когда пробирка наполнилась газом, я ловко вытащил ее из воды, держа горлышком вниз.

– Внимание, фокус, – сказал я. – Отойдите немного.

Я взял горящую лучину и поднес ее к пробирке.

ХЛОП!

Звук был резким, похожим на выстрел из игрушечного пистолета, только звонче. Внутри пробирки вспыхнуло крошечное голубоватое пламя и тут же погасло, оставив на стенках капельки влаги.

Николай отшатнулся, едва не свалившись с табурета. Его брови поползли вверх, а рот растянулся в широкой, детской улыбке. Потом он расхохотался. Громко, заливисто, сбрасывая напряжение плаца.

– Ты видел⁈ – он ткнул пальцем в пробирку. – Она бахнула! Вода взорвалась! Макс, ты чернокнижник!

– Я инженер, – поправил я его с довольной ухмылкой. – Это был водород. Самое легкое вещество во Вселенной. И самое горючее.

Николай схватил пробирку (она была теплой, но не горячей), понюхал ее.

– Пахнет грозой, – констатировал он. – И немного жженым порохом. Невероятно… Значит, мы можем добывать огонь из воды?

– Можем. Но это только фейерверк – это для души. А теперь давайте займемся делом.

Я убрал банку с «кипящей» водой и придвинул другую ёмкость. В ней плескалась густая, ярко‑синяя жидкость – раствор медного купороса.

– Дайте мне что‑нибудь железное, – попросил я. – И желательно ненужное.

Николай похлопал по карманам и выудил длинный, кривой гвоздь, который он, похоже, подобрал где‑то по дороге просто от скуки. Гвоздь был старый, покрытый рыжими пятнами ржавчины. Идеальный пациент.

– Держи. Этим можно разве что подковы ковырять.

– Подойдет.

Я обмотал шляпку гвоздя проводом, идущим от цинковой пластины батареи (минус, катод). К другому проводу (плюс, анод) прицепил кусок медной пластины. И опустил все это в синий раствор так, чтобы они не касались друг друга.

– А теперь ждем, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Химия не любит суеты.

– И что будет? – Николай нетерпеливо постукивал пальцами по столу. – Опять взорвется?

– Нет. Сейчас невидимые солдаты переносят медь с пластины на твой гвоздь. Молекула за молекулой. Они строят броню.

Мы сидели молча. Тишина мастерской нарушалась только тихим шорохом углей в печи. Николай смотрел на синюю жидкость как загипонотизированный. Двадцать минут тянулись долго. Он порывался вытащить гвоздь раньше, но я бил его по руке (фигурально выражаясь, конечно, бить Великого Князя – чревато).

– Пора, – наконец скомандовал я.

Я потянул за провод. Из синей глубины показался гвоздь.

Николай выхватил его у меня, не дожидаясь, пока я его оботру.

– Горячий? Нет…

Он поднес его к свету окна.

Ржавого, уродливого гвоздя больше не было. На его месте лежал предмет, покрытый ровным, матовым слоем розово‑красного металла. Это была чистая медь. Она укрыла ржавчину, заполнила каверны, превратив мусор в подобие ювелирного изделия.

Николай тер гвоздь пальцем. Потом попробовал поскрести ногтем. Потом, осмелев, чиркнул им по краю верстака. Медь блеснула, но не отслоилась. Она сидела намертво, словно гвоздь родился медным.

Он поднял на меня глаза.

– Ты хочешь сказать… – начал он медленно, взвешивая каждое слово. – Что мы можем сделать это с любой сталью?

– С любой, которая проводит ток.

– Замки? – он подался вперед. – Боевые пружины? Спусковые крючки? Петли на лафетах?

– Да, верно.

Он вскочил с табурета и начал мерить шагами мастерскую, сжимая в кулаке медный гвоздь.

– Ржавчина – это чума армии, Макс! Ты не представляешь! После каждого дождя, после каждого перехода – чистить, смазывать, тереть кирпичом! Замки клинит, пружины лопаются от коррозии. А если мы покроем их медью… Они станут вечными!

Он остановился передо мной, дыша тяжело и возбужденно.

– А золото? Можно также покрыть золотом?

– Можно, – кивнул я. – Принцип тот же. Золото сложнее, серебро проще, никель – тоже сложно. Гальваностегия. Мы можем покрыть дешевку слоем благородного металла, и она будет сиять, как корона. Или защитить рабочую деталь так, что ее не возьмет ни болото, ни соль.

Николай посмотрел на гвоздь в своей руке с благоговением.

– Давай покроем замки штуцеров, – выпалил он. – Прямо сейчас. Все три. Чтобы ни одна капля дождя не посмела их тронуть.