– Значит, нужно повысить мой потолок. Или сменить вывеску.

Я положил перед ним лист бумаги и перо.

– Пишите распоряжение. На имя управляющего. Вам, для углублённого изучения фортификации и инженерного дела, требуется подобрать материалы по химии взрывчатых веществ и свойствам металлов. Срочно. Для составления учебных пособий. А поскольку сами вы заняты учёбой, вы поручаете эту работу своему техническому ассистенту фон Шталю.

Николай хмыкнул, оценив изящество манёвра.

– Фортификация… Под этот предлог можно хоть слона во дворец протащить.

Он быстро набросал текст.

– Держи. Только Карл Иванович будет ворчать. Он ненавидит, когда нарушают порядок выдачи пропусков.

– Переживёт, – усмехнулся я, дуя на чернила. – Порядок – это хорошо, но прогресс, как мы выяснили, важнее.

Герр Карл Иванович встретил меня так, словно я пришёл просить руки его дочери, не имея ни гроша за душой. Он долго вертел в пухлых пальцах бумагу с вензелем Великого Князя, подносил её к свече, проверяя качество гербовой бумаги и сокрушённо качал головой.

– Ох, майн гот, – бормотал он, поправляя парик. – Сначала дрова без очереди, потом выезд без подорожной, теперь допуск в святая святых… Куда мы катимся, герр Максим? Это же Императорская библиотека! Там манускрипты, которые помнят руки Екатерины Великой!

– А теперь они запомнят мои руки, Карл Иванович, – я улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой. – Не волнуйтесь, я буду листать их в перчатках, которые вы мне выдадите, – глаз управляющего дернулся, но я продолжил, – и дышать через раз. Наука требует жертв, а в данном случае жертва – всего лишь ваша подпись на пропуске.

Он вздохнул так тяжко, что пламя свечи задрожало, но всё‑таки макнул перо в чернильницу.

– Если вы порвёте хоть страницу… Если посадите пятно… Меня сошлют в Вятку. А вас… вас просто четвертуют.

– Договорились. В Вятке, говорят, грибы хорошие.

Получив заветный квиток с гербовой печатью, я почувствовал себя шпионом, который только что украл коды запуска ракет. Путь был открыт.

Зал библиотеки был огромным. Высокие потолки терялись в полумраке, вдоль стен тянулись бесконечные ряды шкафов красного дерева, за стеклянными дверцами которых спали тысячи томов. Здесь было тихо, как в склепе, и только скрип моих сапог по паркету нарушал это величественное безмолвие.

В углу сидел хранитель – сухонький старичок, больше похожий на мумию в сюртуке. Его нос, украшенный пенсне, уткнулся в какой‑то каталог.

Я подошёл и молча положил перед ним пропуск.

Старик поднял глаза. Взгляд был мутным и полным подозрения библиотекаря к любому живому существу. Он взял бумагу, поднёс к самому носу, долго изучал, шевеля губами. Потом посмотрел на меня. На мой простой кафтан, на мозолистые руки, на лицо, не обезображенное дворянской бледностью.

– Механик? – проскрипел он. Голос звучал как шорох сухих листьев. – В научный отдел?

– Так точно. По личному распоряжению Его Императорского Высочества.

Он ещё раз глянул на подпись Николая, вздохнул (видимо, это было профессиональное у всех здешних служащих) и указал костлявым пальцем вглубь зала.

– Третий проход, шкафы с литерой «S» и «C». Химия, физика, натуральная история. На полки с философией не лезть. Гравюры руками не трогать. С собой ничего не выносить.

– Слушаюсь.

Я нырнул в этот океан бумаги.

Первые полчаса я просто ходил вдоль стеллажей, читая корешки. Голова кружилась. Здесь было всё. Философские труды Лондонского королевского общества. Мемуары Парижской академии. Немецкие вестники горного дела.

Это была не библиотека. Это была машина времени. В этих книгах содержался весь опыт человечества на текущий момент. И я должен был проглотить его, переварить и использовать.

Я начал с отечественного.

«Опыты с электричеством и светом» Василия Петрова. 1802 год.

Я нашёл этот том на нижней полке, задвинутый за какие‑то трактаты по ботанике. Сдул пыль. Открыл.

Вот оно. Чертежи огромной гальванической батареи из 4200 кружков. Описание электрической дуги – того самого «света», который через семьдесят лет назовут «свечой Яблочкова». Петров описал всё: как плавится металл, как горит уголь и как восстанавливаются оксиды.

1802 год!

Я сжал книгу так, что та заскрипела. Восемь лет назад русский учёный уже сделал то, что я собираюсь «продавать» Николаю как чудо. И что? Ничего. Книга стоит здесь, спрятанная от всех. Никто не использовал дугу для сварки. Никто не подумал о прожекторе. Для всех это «забавный флюид».

– Теория есть, – прошептал я в тишину. – Практики нет. Отлично. Значит, я не вор. Я – внедренец.

Я листал дальше. Ломоносов. Его работы по химии стекла и смальты. Гениально, но забыто потомками, которые предпочитают заказывать стекло в Венеции.

Я нашёл ранние работы Якоби. Нет, стоп, Борис Семёнович Якоби приедет в Россию только в 30‑х. Здесь его ещё нет. Но я нашёл то, на чём он будет строить свои опыты. Статьи о восстановлении меди из растворов под действием тока. Итальянцы, французы. Они пишут об этом как о курьёзе: «Смотрите, электрод покраснел!». Они не видят в этом гальванопластики. Они не видят копирования форм.

А я вижу.

Я достал свою записную книжку (новую, ту, что выдал Карл вместе с пропуском) и начал писать.

Это был не конспект. Это был реестр активов.

1. Гальванизм. Источники тока мощные есть (Петров доказал). Применение: гальванопластика (медь), электролиз (водород/кислород для сварки или шоу), электрический поджиг мин (для саперов – бесценно).

2. Химия. Бертолетова соль уже известна. Фульминаты (гремучая ртуть) – описаны Говардом в 1800‑м. Применить для создания капсюлей! Хватит возиться с кремнем.

3. Оптика. Ахроматические линзы уже делают. Значит, можно собрать нормальный прицел, а не просто трубку.

Я работал как одержимый. Часы пролетали незаметно. Старик‑библиотекарь пару раз проходил мимо, шурша туфлями, подозрительно косился на мои записи, но не вмешивался. Видимо, вид человека, который с горящими глазами переписывает формулы сульфата меди, вызывал у него нечто вроде уважения.

К вечеру, когда свет из высоких окон стал серым и тусклым, у меня болела спина и ныла шея. Но в голове, вместо хаоса, начала выстраиваться чёткая, звенящая структура.

Я понял главный секрет этого времени.

Здесь нет дефицита идей. Здесь дефицит внедрения. Учёные открывают законы природы, пишут трактаты и ставят тома на полки, довольные собой. А инженеры и военные продолжают лить пушки по технологиям прадедов, потому что «так принято». Между наукой и цехом – пропасть.

И я стану мостом через эту пропасть.

Я захлопнул тяжёлый том Анализа химии. Пыль взметнулась небольшим облачком в луче заходящего солнца.

Теперь я знал, что просить у аптекаря. Знал, какие металлы искать на складах. И главное – я знал, на кого ссылаться, когда буду объяснять Николаю и, возможно потом, Александру, откуда взялось очередное чудо.

«Как писал академик Петров…» – звучит гораздо солиднее, чем «Я тут придумал на досуге».

Я вышел из библиотеки, щурясь от полумрака коридоров. Голова гудела, но это была приятная тяжесть. В кармане лежал список ингредиентов для нашей маленькой революции.

Теперь начинается настоящий хардкор. Теория закончилась. Пора пачкать руки.

Подготовка заняла неделю, и эта неделя стоила мне нескольких пучков седых волос, которые наверняка появятся раньше времени. Химия девятнадцатого века – это не поход в супермаркет за готовым набором «Юный физик». Это квест, где каждый ингредиент нужно добывать с боем, хитростью или взяткой.

Карл Иванович совершил очередной подвиг. Наш героический управляющий раздобыл медный купорос – «синий камень», как его называли аптекари. Принес он его завернутым в тряпицу, озираясь так, словно тащил казенное золото, а не средство для выведения грибка. С цинком вышло сложнее. Пришлось идти на поклон к мастеру из дворцовой типографии и долго объяснять, зачем мне обрезки старых печатных форм. Мастер смотрел на меня как на умалишенного, но за бутылку доброй наливки согласился пожертвовать «ненужным хламом».