Значит, будем делать не революцию, а эволюцию.

Я сел за стол, придвинул к себе свечу и раскрыл свою «черную тетрадь» – ту самую, которую мне вернул Карл Иванович (видать после моего заточения её вернули ему, чтоб тот отдал мне). Страницы зашелестели.

Итак, задача: собрать источник тока, который будет работать стабильно, а не дохнуть через пять минут из‑за поляризации, как классический столб Вольта.

Элемент Даниэля‑Якоби. В моей реальности его изобретут лет через двадцать пять. Джон Фредерик Даниэль в 1836‑м, Борис Якоби чуть позже. Медный стакан, цинковый стержень, пористая перегородка… Стоп. Где я возьму пористую керамику в текущих условиях?

Ладно, упростим. Гравитационный элемент. Медный купорос внизу, раствор серной кислоты вверху, разделены просто плотностью жидкостей. Не идеально, трясти нельзя, но для стационарного опыта пойдет.

Я макнул перо в чернила.

Медный купорос. Это ерунда. В аптеке у Виллие его навалом, используют для прижигания ран и еще какой‑то медицинской алхимии. Карл Иванович достанет ведро, если попросить с правильным выражением лица.

Цинк. Вот это сложнее. Чистого цинка сейчас днем с огнем… Хотя стоп. Типография! Старые печатные формы. Или кровельное железо? Нет, там примесей много. Лучше типографский сплав, там цинк есть. Можно переплавить.

Серная кислота. «Купоросное масло». Продается у аптекарей, используется ювелирами для травления. Доступно.

Я начал набрасывать схему.

Назвать это «батарейкой» нельзя – слово дурацкое, не поймут. «Элемент Даниэля» – тоже мимо, Даниэль еще пешком под стол ходит.

Пусть будет «Улучшенный вольтов столб». Скромно и со ссылкой на авторитеты. Александр любит, когда все чинно.

Зачем это военным?

Светить лампочкой? Нет лампочек. Искрить? Баловство.

Гальванопластика.

Я представил лицо Аракчеева, когда я покажу ему ржавый гвоздь, покрытый идеальным слоем сияющей меди. «Ваше сиятельство, это защита от коррозии. Ваши пушки и замки ружей больше не будут гнить под дождем».

А потом… потом можно скопировать медаль. Или клише для печати ассигнаций. О, это уже государственная безопасность. Это они поймут.

Но начать надо с чего‑то яркого. Для Николая. Ему четырнадцать, ему нужно чудо.

Электролиз воды.

Две пробирки, перевернутые в ванночку. Пузырьки газа. Один газ вспыхивает, другой заставляет лучину гореть ярче. Водород и кислород. Разложение основы жизни на составные части силой невидимого флюида. Это красиво и это похоже на магию, но объясняется наукой.

Я быстро зарисовал схему электролизера.

1. Стаканы стеклянные (с кухни).

2. Проволока медная (у нас навалом).

3. Угольные стержни (из художественного класса или просто прокаленные палочки).

В перспективе – телеграф. Шиллинг свой аппарат сделает только в 30‑х годах. Если я сейчас протяну провод из мастерской в покои Николая и заставлю звенеть колокольчик нажатием кнопки… Нет. Погоди, Макс. Не гони лошадей. Телеграф – это связь. Связь – это контроль. Если я дам им мгновенную связь сейчас, они используют ее, чтобы быстрее подавлять бунты и контролировать инакомыслие. К этому нужно подводить аккуратно.

Сначала – химия. Гальваника. Меднение.

Это понятно. Это «железно». Это можно потрогать пальцем.

Я написал список покупок для Карла Ивановича, чувствуя, как усталость наваливается на плечи бетонной плитой.

Голова сама собой клонилась к столешнице. Жесткое дерево верстака показалось мягче пуховой подушки.

Проснулся я от того, что стало жарко. И темно.

Попытался поднять голову – шея затекла так, что хрустнула, кажется, на весь Петербург. Щека прилипла к рукаву. Я разлепил глаза.

Надо мной нависал потолок мастерской, но почему‑то он был шерстяным и пах овчиной.

Я пошевелился и понял, что накрыт огромным, тяжелым тулупом. Кузьма. Заботливая душа. Укрыл меня, чтоб не замерз, пока я пускал слюни на чертежи великого будущего.

Снаружи уже серело утро. Сквозь щели в ставнях пробивались пыльные лучи света, в которых танцевала мошкара. Где‑то во дворе заливался лаем пес, скрипели колеса телеги. Жизнь в Зимнем дворце шла своим чередом, не подозревая, что во флигеле, под грязным тулупом, просыпается человек, который собирается подарить ей электричество.

Я сбросил тулуп и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки.

На столе, рядом с моей щекой, лежал листок со списком. Чернила высохли. «Синий камень…»

Ну что ж, герр фон Шталь. Пора идти грабить аптеку и спасать Империю от ржавчины.

Утро началось с забега Карла Ивановича, который, судя по скорости, готовился к олимпийскому спринту, если бы о нем знали в 1810 году. Управляющий влетел в мастерскую, едва не снеся с петель отремонтированную дверь, и плюхнулся на табурет, хватаясь за сердце. Лицо у него было такого цвета, словно он только что лично пообедал с Бонапартом и тот отказался платить по счету.

– Беда, герр Максим! – выпалил он, срывая парик и начиная обмахиваться им как веером. – Ламздорф! Старый лис все‑таки укусил!

Я отложил штангенциркуль, которым замерял диаметр медной проволоки для гальванической ванны. Спокойствие, только спокойствие.

– Кого укусил? – спросил я, стараясь говорить ровно. – Надеюсь, не Императора?

– Хуже! – взвизгнул Карл. – Он подал рапорт! Лично Его Величеству! И копию – вдовствующей Императрице Марии Федоровне!

Я присвистнул. Это было серьезно. Если Александр – прагматик, то Мария Федоровна – это гранитная скала традиций, этикета и немецкой чопорности, помноженной на материнскую тревожность. Ламздорф знал, куда бить. Это был удар ниже пояса, причем с размаху и кастетом.

– Что в рапорте? – спросил я, наливая управляющему воды из чайника.

– Лакей из канцелярии сказывал… – Карл жадно выпил воду, расплескав половину на жилет. – Там написано про «ненадлежащий надзор». Про то, что Великие Князья вместо благородных наук занимаются «черной работой», недостойной их сана. Что они пачкают руки в саже, якшаются с безродными мастеровыми и теряют облик августейших особ. Генерал требует полного запрета!

– На что?

– На всё! – Карл развел руками. – На мастерскую, на инструменты, на стрельбы. Он хочет посадить их за латынь и Закон Божий с утра до ночи, а вас, герр Максим, гнать взашей как «вредный элемент».

Я потер подбородок.

Значит, старый солдафон сменил тактику. Понял, что в лобовую атаку на полигоне он проиграл Николаю – штуцер стреляет, Император впечатлен. И теперь он заходит с тыла. Через бюрократию и семейные ценности. Хитрый ход. Против воли матери не попрешь даже будучи будущим Императором. Если Мария Федоровна скажет «фи», Александр, скорее всего, прислушается, просто чтобы не ссориться с матушкой.

– Где сейчас Николай? – спросил я.

– У себя. Мрачнее тучи. Говорят, уже получил записку от Императрицы. Там, мол, выражена «крайняя озабоченность увлечениями простонародными ремеслами».

Я встал и прошелся по мастерской.

Простонародные ремесла. Ну конечно. В их понимании, если ты не машешь шпагой на балу, ты – чернь. Инженерия для них – это удел чумазых мужиков. Они не понимают, что следующий век будет принадлежать тем, у кого заводы дымят гуще и сталь крепче, а не тем, у кого эполеты ярче блестят.

Но объяснять это Марии Федоровне – все равно что объяснять квантовую физику моему коту. Она увидит только грязь на руках сына.

– Карл Иванович, – сказал я, поворачиваясь к управляющему. – Передайте Николаю, чтобы он не смел унывать. И пусть ждет меня в библиотеке через час. Если Ламздорф хочет войны бумажек, он ее получит.

Николай сидел за огромным дубовым столом в Малом читальном зале, подперев голову руками. Перед ним лежал лист плотной дорогой бумаги с вензелем императрицы‑матери. Вид у Великого Князя был такой, словно его только что приговорили к пожизненной ссылке в бухгалтерию.