– Мы его вылечим. Грубо конечно, но вылечим.

Я сдвинул основание мушки. Сильно, почти до предела вправо. Если ствол плюет влево, мы заставим глаз смотреть правее. Компенсация. Костыль.

– Пробуем, – я снова зарядил.

Выстрел.

Пуля ударила в щит. Не в «яблочко», но в габарит грудной мишени.

Я сделал еще серию. Разброс был больше, чем у первых двух – сантиметров сорок в диаметре. Но все пули ложились в круг. Для снайперской дуэли не годится, но чтобы свалить лошадь или гренадера – вполне.

– Жить будет, – констатировал я, отирая пот со лба. – «Номер три» у нас с характером, требует особого подхода, но задачу выполняет.

Николай взял третий штуцер, осмотрел сдвинутую мушку.

– Нужно их пометить, – вдруг сказал он. – Нельзя путать. У каждого свой норов.

Он поднял с земли острый камень и с нажимом прочертил на казенной части римскую цифру III.

– На каждый ствол нужен паспорт, Максим. Книжечка. Где будет записано: этот бьет ровно, этот левит, тут поправка такая‑то. Чтобы солдат взял в руки и сразу знал, с чем имеет дело. И номера… I, II, III… Серия.

Я посмотрел на него и едва сдержал улыбку. Четырнадцать лет. А мыслит уже не как ремесленник, который делает уникальную вещь для музея, а как заводской управленец. Паспортизация изделия.

– Браво, – тихо сказал я. – Именно так мы и сделаем. Системный подход – это половина победы.

Мы начали собираться. Драгуны, маячившие в отдалении, подтянулись ближе.

Я укладывал штуцеры в ящик, перекладывая их промасленной ветошью. Тот самый усатый «конвойный» спешился и подошел, якобы помочь поднять тяжелый груз.

Его взгляд скользнул по дульному срезу, потом по казенной части.

– Простите за дерзость, ваше благородие, – произнес он негромко, но четко. – А какой калибр у этой штуковины? Семь линий или поболе будет?

Я замер, не донеся крышку ящика до места.

Вопрос ударил как хлыстом. Простой солдат не спрашивает про линии. Простой солдат спрашивает «далеко ли бьет» или «шибко ли дерется в плечо». Линии – это дюймовая мера. Это вопрос офицера, интенданта или… шпиона профильного ведомства.

Я медленно поднял голову и встретился с ним взглядом.

Аракчеев.

Конечно. Граф не мог пустить все на самотек. Он приставил к нам свои «глаза и уши». Этот драгун вечером напишет рапорт, где будет все: и про дистанцию, и про скорострельность, и про заминку с третьим стволом.

Сердце кольнуло тревога, но я тут же задавил её. Пусть смотрит. Пусть пишет.

– Семь линий, братец, – ответил я спокойно, с легкой усмешкой. – Аккурат семь. И пуля хитрая. Доложи начальству, что бьет кучно, а перезаряжается быстрее, чем ты «Отче наш» читаешь. Но учти, что информация эта секретная и у Государя на личном контроле.

Драгун на миг растерялся, поняв, что я его раскусил, но тут же нацепил маску служаки, козырнул и отошел к лошади. Это нам на руку. Чем быстрее Аракчеев получит подтверждение эффективности из независимого источника, и быстрее донесет это Александру, тем меньше палок будет в наших колесах.

Обратная дорога была тяжелой, сани вязли в колее. Николай сидел задумчивый, теребя перчатку.

– Ламздорф совсем озверел, – сказал он вдруг, глядя на проплывающие мимо серые избы предместий. – Вчера вечером потребовал, чтобы каждый мой выезд за ворота был только с его письменного разрешения. Кричал, что я «бродяжничаю» и «якшаюсь с проходимцами».

– И как же мы выехали сегодня? – удивился я. – Я не видел его подписи на подорожной.

Николай хитро прищурился, и в этом взгляде промелькнуло что‑то мальчишеское, хулиганское.

– А ее и не было. Точнее, подпись была, но… Карл Иванович постарался.

– Наш управляющий? – я чуть не поперхнулся воздухом. – Карл «Святая Бюрократия» Иванович?

– Он самый. Когда я ему сказал про запрет, он побелел, потом покраснел, а потом… Сказал: «Ваше Высочество, порядок должен быть, но прогресс важнее». Достал старую ведомость с подписью генерала и выдал нам на выезд.

Я рассмеялся. Смех разобрал меня до колик. Это было великолепно.

Наш толстый, трусоватый, вечно потеющий Карл Иванович, который боялся собственной тени и лишней траты казенной свечи, только что совершил должностное преступление. Подлог. Ради нас. Ради этого грязного ящика со штуцерами.

Видимо, воздух в нашей мастерской был заразен. Он превращал трусов в соучастников, а бюрократов – в заговорщиков. Карл Иванович понял, куда дует ветер истории, и решил, что лучше рискнуть сейчас, чем потом объяснять Императору, почему он мешал созданию нового оружия.

– Берегите его, Ваше Высочество, – сказал я, отсмеявшись. – Такие кадры на дороге не валяются. Теперь нас целая банда.

Мастерская погрузилась в тишину, когда за Николаем закрылась дверь. Лишь ветер скребся в ставни, да из печи доносилось уютное потрескивание остывающих углей. Потап с Кузьмой, деликатно выждав паузу, вернулись, но, увидев мое лицо, молча поняли – барину не до разговоров. Они быстро прибрали инструмент, задули лишние свечи и ушли в свою каморку, оставив меня наедине с мыслями.

Я остался один.

Впервые за эти безумные дни у меня появилась возможность просто сесть и подумать без дамоклова меча над головой. Штуцеры лежали в ящике, укрытые промасленной ветошью, как младенцы в люльке. Мои детища. Мой билет в жизнь.

Я провел ладонью по крышке ящика.

Это победа? Безусловно. Мы пробили брешь в стене скепсиса. Александр забрал винтовку – это знак. Но эйфория, накрывшая меня на полигоне, сейчас, в тишине и полумраке, начала остывать, уступая место холодному инженерному расчету.

Штуцер – это козырь. Туз в рукаве. Но любой картежник знает: туза можно выложить только один раз. Эффект новизны пройдет. Завтра или через неделю генералы начнут чесать затылки, считать сметы и бубнить про сложность обучения рекрутов. Аракчеев, будь он неладен, напишет видимо рапорт о дороговизне процесса изготовления.

Империя – это инерционная махина. Чтобы сдвинуть ее курс хотя бы на градус, нужен не один толчок, а постоянное, методичное давление. Мне нужен системный проект. Что‑то такое, что покажет Александру не просто «удачную поделку», а перспективу. Дорожную карту, как любят говорить в моем времени.

Я встал и прошелся по мастерской. Под ногами хрустнула стружка.

Что я могу дать этому веку?

Паровой двигатель? Уатт уже изобрел, Ползунов тоже отметился, но промышленной базы под полноценную паровую революцию в России пока нет. Сделаю я машину – и что? Будет она игрушкой в саду, качать воду для фонтанов.

Телеграф? Слишком сложная инфраструктура. Провода, изоляция, коды. Да и не поймут пока. Зачем передавать сообщения молнией, если есть фельдъегеря?

Нужно что‑то промежуточное. Звено, которое свяжет нынешний технологический уклад с будущим. Что‑то, что можно собрать «на коленке» из говна и палок, но при этом оно будет выглядеть как магия и приносить реальную пользу.

Я остановился у верстака, где в банке с кислотой отмокали ржавые гвозди.

Кислота. Металл.

В памяти всплыла картинка из учебника физики за восьмой класс. Портрет мрачного мужика в парике и схема.

Василий Петров.

Черт возьми, конечно! 1802 год. Он уже описал электрическую дугу. Огромная батарея из 4200 медных и цинковых кружков. Он все это уже сделал, описал в своей книге «Известие о гальвани‑вольтовских опытах». И что? И ничего. Книга пылится на полках Академии, ученые мужи кивают головами, а практического выхлопа – ноль. Для них это забава, «электрический флюид».

Алессандро Вольта еще в 1800‑м показал свой столб Наполеону. Тот даже медаль ему дал. Весь мир знает, что, если лизать контакты батарейки, язык щиплет. Но никто не понимает, зачем это нужно, кроме как дергать лягушачьи лапки.

Я усмехнулся. В этом и есть главная проблема попаданца: ты знаешь «что», но тебе чертовски трудно объяснить «зачем», не прослыв сумасшедшим.